Месяца через два, когда получен был первый отпечаток, начались цензурные мытарства. Иван Дмитриевич мне телеграфировал, что московская цензура наотрез отказалась пропустить картину, передала ее на рассмотрение духовной цензуры, и просил меня похлопотать в Петрограде о пропуске, переслав мне оригинал.
В Петрограде духовная цензура также запретила печатание. Я ездил в лавру и выслушал ряд наставлений о том, как надлежит изображать крылья у ангелов, особо для каждого ангельского чина, что, дескать, не было соблюдено художницами. Из-за крыльев главным образом и настаивали на запрещении. Между тем картиной заинтересовались многие. Бывший секретарь Общества поощрения художеств художественный критик Н. П. Собко, увлеченный интересным замыслом, повез показать картину митрополиту Антонию, который дал свое разрешение, но это не помогло: разрешить печатание оказалось не в его власти.
От митрополита картина была отвезена к всесильному в ту пору К. П. Победоносцеву, тоже весьма одобрительно отозвавшемуся о самой картине и весьма нелюбезно о цензуре, которая «никогда не знает, что надо, чего не надо; по комарам бьет, а крупного не замечает»… Однако и он отказался дать ей пропуск, заявив, что цензурного постановления отменить нельзя.
Дело казалось проигранным. И. Д. Сытин все-таки не унывал и настаивал — не сдаваться. Он телеграфировал мне и писал, чтобы я добился пере смотра в главном управлении по делам печати. Совет оказался правильным, хотя на первых порах возникло новое и совсем неожиданное возражение. Я подал заявление в главное управление, что на мой взгляд картина совершенно ошибочно была направлена в духовную цензуру, так как предание об «исходе души», о мытарствах и о первом частном суде над душою после смерти — не есть каноническое. Это — народное поверие, издревле терпимое церковью, как наводящее на «благочестивые размышления», причем в изображениях исхода души допускалась вольная трактовка сюжета. Поэтому я и просил передать картину на рассмотрение светской цензуры. Так и было сделано, но цензор, представивший доклад комитету, почему-то вдруг заподозрил, что в одном из ангелов, греющихся у «камелька», представлено «замаскированное изображение Иисуса Христа». Догадка Fie в меру проницательного цензора была лишена всякого основания, однако картина была вновь запрещена.
В ту пору начальником главного управления по делам печати был Н. В. Шаховской, которому я рассказал, что «божий человек» отнюдь не есть Иисус Христос, ибо и по контексту явствует, что «молодые люди в длинных белых рубахах», у которых «на спине болтались большие белые крылья», по представлению Макара, могли быть только ангелами. Н. В. Шаховской, как ученик проф. Н. И. Стороженко, начитанный в апокрифах [97], сразу понял суть дела: затруднительное постановление было отменено, и только для того, чтобы соблюсти «приличие», Шаховской попросил меня вычеркнуть две-три фразы из текста рассказа, который и без того пришлось сократить, так как он целиком не умещался на полях картины. Почему-то потребовалось также смыть подпись в лучах солнца и перенести ее на верхнее поле. Эту уступку художницы согласились сделать. Таким образом, после трех месяцев мытарств — более длительных, чем те, которым, по преданию, подвергается душа после расставания с телом, ибо на седьмой день она уже является на суд, — картина, наконец, получила все нужные пропуски, чтобы появиться в свет.
Не знаю, насколько Иван Дмитриевич угадал быстроту ее распространения «вширь и вглубь»; не знаю, в какие новые слои общества она проникла; в смысле выполнения отпечатки все-таки очень уступали оригиналу, так как не вполне удалось сохранить те полутоны, которые с самого начала так понравились И. Д. Сытину. Но издание во всяком случае разошлось. А во всей этой истории я особенно оценил одно свойство характера Ивана Дмитриевича: настойчивость и упорство в достижении цели. Случайный посредник в данном предприятии, я несколько раз готов был считать дело окончательно проигранным. Уж если митрополит и обер-прокурор синода, «сам» К. П. Победоносцев, заявляли, выражая свое сожаление, что все-таки ничего не поделаешь, то, казалось, где же в ту пору было искать выхода? Но Сытин упорно твердил: «Не сдавайтесь! Добьемся!» И добились. И. Д. Сытин вполне подтвердил правильность французской поговорки: vouloir c’est pouvoir (хотеть — значить мочь. — Ред.). Этой поговорки нет на русском языке, но она глубоко залегла в русском характере.
Печатается по книге «Полвека для книги», изд. И. Д. Сытина, М., 1916, стр. 109–112.
П. Бирюков. И. Д. Сытин и дело «Посредника»
Моя скромная литературная деятельность вращалась вокруг личности, жизни и имени моего великого друга Л. Н. Толстого. Вот в этой-то деятельности мне и пришлось столкнуться с крупной фигурой издателя и человека — с Иваном Дмитриевичем Сытиным.
В первой половине 80-х годов Лев Николаевич Толстой со своим другом Владимиром Григорьевичем Чертковым задумали издание хороших дешевых книг, которые могли бы доставить здоровую духовную пищу русскому народу взамен плохой, доставлявшейся ему так называемой лубочной литературой. В самом начале этого предприятия я был приглашен участвовать в нем. Конечно, центром этого дела и главной литературной силой был сам Л. Н. Толстой. Но одной из главных задач, одним из условий успеха этого дела был выбор исполнителя наших планов, как со стороны материально-технической, так и со стороны той духовной энергии, которая нужна была, чтобы предпринять борьбу за реформу народной литературы.
Лев Николаевич, всегда интересовавшийся народной жизнью, уже задолго до этого посещал Никольский рынок и присматривался к различным типам и деятелям этого рынка, заходил в книжные лавки, беседовал с торговцами, рассматривал книжки и картины и расспрашивал о различных условиях этой торговли. Своим верным чутьем он угадал истинный источник свободного образования русского народа и решил влить в этот источник светлую струю живой воды. Выбор его пал на Ивана Дмитриевича Сытина. Вскоре и я познакомился с ним. Это было, если я не ошибаюсь, в ноябре 1884 года, почти в то же время, когда состоялось и мое личное знакомство со Львом Николаевичем Толстым.
Я помню еще скромную лавку у Ильинских ворот, на Старой площади, где сам Иван Дмитриевич стоял за прилавком и вел все дело, отдавая приказания ловким приказчикам, тут же в лавке ворочавшим огромные короба-тюки с книжным товаром. Когда мы приходили по делу, требовавшему беседы, он оставлял свою лавку и вел нас в соседний трактир попить чайку, и за этим чайком прошло много задушевных бесед, в которых разные практические соображения перемешивались с самыми глубокими принципиальными вопросами. Часто во время этих бесед являлись клиенты Ивана Дмитриевича, мужички-коробейники, и присоединялись к чаепитию.
97
Апокрифы — памятники легендарно-религиозной литературы, допускавшие в своих сюжетах или их трактовке толкование, отличное от официального церковного учения.