Глава V
Сотник и принцепс аллоброгов
Храброму сотнику долго не спалось с вечера.
Фабий чрезвычайно дурно провел ночь; его мучили угрызения совести, а также опасения в отношении ревнивой жены, этой способной на самую изощренную месть хитрой маркитантки, которая справедливо считала себя не хуже лазутчика. Он уснул только под утро, измученный телом и душой, чувствуя впервые в жизни себя нездоровым.
Благодаря одолевавшим его душу неприятностям простуда открыла себе доступ в крепкий организм молодого воина и охватила лихорадкой его тело. Фабий проклинал вчерашний дождь, который он не замечал во время приятной беседы с дикаркой-королевой; проклинал гнилую солому своей постели, намокшее одеяло, протекающую крышу; словом, проклинал все, кроме главной причины своей болезни – собственного легкомыслия, из-за которого сотник оказался в положении, способном расстроить всякого.
В Риме все женились и разводились чрезвычайно легко. Фабий думал, что так же все происходит и в Галлии. Опасался он лишь одного: возможности скандала со стороны Адэллы, которая могла открыть всем правду о своем браке. Оказаться мужем этой маркитантки было для него хуже смертной казни, до того он был горд.
Спать Фабию долго, однако, не пришлось: при первых лучах туманного солнца его ласково разбудил посетитель. Это был Валерий Процилл, не участвовавший в британском походе.
Друзья радостно обнялись и наперебой засыпали один другого вопросами о здоровье, погоде, дороге, приключениях и так далее.
– Я слышал о странном указании Цезаря поместить войска на зиму вразброс по Галлии, – сказал Валерий, когда разговор о пустяках кончился, – этот план по меньшей мере странен и вовсе не принадлежит к гениальным решениям самого императора. Интересно узнать, кто нашептал ему такую чепуху!
– Это вовсе не чепуха, – возразил Фабий, – лето было такое сухое и холодное, что вся жатва погибла. Зимой будет легче кормить войска, набирая провиант в разных местах понемногу, нежели свозить его издалека в один стан.
– Если бы я только узнал имя гнусного негодяя, внушившего это Цезарю, то, хоть бы мне грозила потеря головы, назвал бы того при всех изменником!
– За что, Валерий?
– Как Цезарь при всей его гениальности не сообразит, что войска легко перебить поодиночке!
– Да теперь полный мир.
– Узнал я галлов в эти годы достаточно! Горько раскается Цезарь, если не исправит эту грубую ошибку. Тебя куда назначили?
– Еще не знаю. Валерий, тебе одному я открою мой секрет. Я решил выйти в отставку.
Принцепс, готовый услышать от неустрашимого рубаки все, кроме этих слов, неподвижно вперил в его лицо свой взгляд, недоумевая, шутит его друг или сошел с ума.
– Ты, Фабий… в отставку! – протянул он.
– Да. Что же тут странного? У меня в Риме родители. Пора мне за шесть лет соскучиться по ним.
– Ты соскучился по родителям, с которыми даже не хотел переписываться?
– Я не переписывался, потому что мать в первых письмах одолевала меня слезными мольбами о возвращении домой.
– А теперь ты соскучился по этой самой матери?
– Кроме того, мне тут скучно без дела, потому что Галлия покорена. Я поживу года два дома, а потом вернусь сюда или уеду на войну с другим императором.
– Говоришь ты, Веселый Воробей, что-то совсем нескладное… Шутишь ты или мистифицируешь меня, да только совсем не ловко. Глаза у тебя избегают моего взгляда. Адэллу увезешь?
– Адэллу! Нет… сноха маркитантка не будет радостью для моих родителей.
– Откуда взялись эти щепетильные заботы о родителях, которых ты знать не хотел? Британское море, кажется, охладило твой восторг по отношению к Цезарю и усердие в выполнении его приказов.
– Я ему послужил довольно.
– И совершенно спокойно покинешь его?
– У него слуг немало без меня.
– Покинуть вождя можно, друг мой, со спокойной совестью, если честно прослужил ему несколько лет, но покинуть супругу…
– Я в браке с Адэллой по третьей степени[56]. Не могу же я быть мужем маркитантки в Риме! Меня осмеют.
– Но Адэлла не только твоя жена. Она мать детей твоих. Кроме этого, ты ей многим обязан. Она платила твои долги, отказывая себе во всем. Она, бывшая ветреница, из любви к тебе совершенно изменила образ жизни. Она…
– Она может сделаться и для тебя такой же преданной женой, если ты избавишь меня от нее.
– Фабий, что за слова!.. Ты разлюбил Адэллу?
– О, Валерий! Ах… Глуп я был тогда.
– Об этом теперь жалеть поздно. У тебя есть дети.
– Не рви моего сердца! Я тебе все, все скажу. Я полюбил Адэллу в те годы, когда мне нравилась каждая приветливая девушка, но любил ее от скуки в Женеве без всякой особенной цели. Она казалась мне и красивей, и ласковей, и веселее всех маркитанток. Напрасно мой Церинт корил ее, напрасно удерживал меня! Теперь я сознаюсь, что поступил глупее моего Разини.
56
У римлян было три формы законного брака:
Confareatio – нерасторжимый брак, совершаемый жрецом только над людьми высших кругов. Дети от такого союза могли получать высшие жреческие должности.
Coemptio – фиктивная покупка жены. Такая форма расторгалась судебным порядком по разным законным причинам. Дети не могли быть жрецами, а следовательно, и не пользовались, достигнув консульства или преторства, таким уважением, как те, кто сам в этих санах приносил жертвы во имя государства.
Третья форма – конкубинат – не давала ни жене, ни детям прав первых двух форм. Конкубина не называлась матроной и не носила столлы, а дети ее считались только воспитанниками своего отца. Эта форма легко расторгалась без всякой судебной процедуры.