Было начало октября. Погода в Самаробриве внезапно изменилась; после долгих осенних холодов и дождей потеплело, и солнце, как весной, заиграло на глади чистых, глубоких волн Самары.
Вместе с лучами солнца заиграла и рыбацкая душа Церинта. Он две недели провел неотлучно у постели больного Фабия, бросив жену, забыв свое богатство и высокое положение в обществе галлов, а получил одну брань в награду.
Фабий выздоровел, когда все празднества уже кончились; Церинту поэтому не пришлось видеть никаких представлений. Он об этом не очень тужил, утешаясь мыслью, что теперь, разбогатевши, успеет насмотреться на это после, а когда стало тепло, он окончательно развеселился и решил вспомнить былое времечко, свое детство среди рыбаков. Он сделал себе удочку и принялся ловить рыбу в реке, усевшись на камень.
Улов был хорош; Церинт часто вскрикивал от радости:
– А-а! Попалась! – тащил рыбу, тут же искусно потрошил ее, и укладывал в сумку.
«Славная будет уха! – размышлял он. – Эх! Взять бы теперь хороший невод да запустить в реку! Беланда не позволит, да и тетушка… Эх, это богатство! Хорошо оно, да не во всем удобно: то сапоги замочишь, то сорочку изорвешь, то шубу замараешь. Не знал я этих стеснений… бывало, лезу, куда хочу, и ни о чем не забочусь.
Он замечтался и упустил рыбу, склюнувшую червя. Обругал себя разиней и снова принялся удить.
По берегу шел маркитант Ген-риг, приятель Друза, разбогатевший не столько от торговли, сколько от щедрости Цезаря за искусное выполнение роли лазутчика у врагов.
– Что, доблестный Цингерикс, клюет? – спросил он насмешливо.
– Клюет, – ответил Церинт самодовольно, – день-то нынче очень хорош, Ген-риг. Скучно стало дома сложа руки сидеть, скучно и по тавернам болтовню слушать, потому что я не пьяница и не игрок. Вот я и решил часок-другой позабавиться.
– И позабавься! Сердце мое замирает, как погляжу на тебя… жалею тебя… душа твоя золотая, да не в золотой голове живет, ха, ха, ха!
– Таков уродился.
– Ты в сущности молодец умный, сметливый, а взглянешь на тебя – душа мрет. Одет ты богато, а все платье измято и в грязи. Что ты сидишь тут? Или не видишь? Хоть бы камень-то вытер!
– Благодарю, Ген-риг! Я не заметил, что на камне грязь накопилась между впадинами… мигом вытру.
Он вытер камень полой своей куртки и снова уселся.
– Это ты курткой-то грязь вытираешь, ха, ха, ха!
– Да я не верхом куртки, а подкладкой… Меху ничего не сделается.
– От грязной подкладки замарается сорочка… Она на тебе шелковая.
– Тьфу!.. Я это забыл. Давай удить рыбу вместе.
– Хорошо, приду посидеть с тобой, только схожу вон туда, в хижину, к одному знакомому. Через часок вернусь.
Церинт предавался некоторое время своим одиноким размышлениям о докучливых стеснениях, налагаемых богатым платьем на его особу и действия, вздыхая о выговорах, которые сегодня неизбежно выпадут на его долю от жены и тетки за пятна на одежде, и придумывая, как бы ему впредь помнить обо всем этом – грязи на каждом шагу, платье, сапогах и тому подобном.
– Pai[63]! – окликнули с берега по-гречески. Церинт увидел молодого всадника.
– Чего тебе, грек? – отозвался он.
– По-гречески говоришь?
– Понимаю, но говорить не умею.
– А по-галльски?
– И по-галльски понимаю, только не говорю.
– Я приезжий. Мне надо нанять квартиру на такой улице, где меня никто не станет беспокоить… понял?
– Понял… чем беспокоить?
– Подсматриванием. Я – фокусник. Никто не должен подсматривать, как я готовлюсь к представлению.
– Да ты уж опоздал, грек… Прозевал… Праздники кончились; солдаты стали расходиться на зимние квартиры.
– Что-нибудь успею заработать.
– У бани квартира Титурия опустела. Спроси в городе, где римские бани, всякий укажет.
– У бани я не хочу жить, много народу ходит.
– Никто теперь в нее не ходит.
– Проводи меня!
– Не хочу… рыба хорошо ловится.
Всадник хотел уехать.
– Грек, а, грек! – окликнул Церинт.
– Что?
– Я, пожалуй, покажу тебе квартиру… славную квартиру… другую, не у бани… подъезжай ближе… я не все понимаю, что ты говоришь… говори медленнее, толковее.
Ему показалось странным, что этот грек говорит не так, как другие, а как будто фальшивит, не умея говорить. Говорит, как Беланда и он сам. Всадник подъехал ближе.
– Говори лучше по-галльски, авось я скорее пойму.
– Буду по-галльски… чего тебе?
Это «чего тебе» прозвучало слишком знакомо для Церинта, только он сразу не мог припомнить, кто имел такой голос.
Он отвернулся, будто следя за удочкой, и сказал: