– Ха, ха, ха! Струсил!..
– Не струсил, а только правду говорю.
– Цезарь-то дела не сделает!
– А что ж он сделает?.. Если бы это люди, а то ведь – дикари… Разве их победишь?
– По-твоему заронские дикари – не люди… Пусть будет так!.. Оттого-то их и не победил никто. Победит их Цезарь, потому что он также не человек, а – божество, потомок Венеры.
Сердце Фабия закипело восторгом при мысли о любимом вожде; он не допускал, чтобы кто-нибудь в его присутствии осмелился порицать Юлия; это дозволялось только Церинту, как глупому разине, с которым не стоит ни спорить, ни ссориться.
– Что ж! Пожалуй, Цезарь и бог, – отозвался струсивший оруженосец, – а дикарей ему все-таки не одолеть! У них есть боги посильней наших… У них, вишь, все боги ужасные, огненные. Кровь человеческую пьют, целые леса этими богами полны.
– Цезарь искрошит этих богов в щепки первым же натиском легионов! Всех их потопчет копытами своего дивного коня с человеческими ногами. Церинт, ты видел его коня?
– Видел.
– Этого коня сама Венера дала ему, чтобы быть непобедимым. У него копыта разделены на пять пальцев; такие и подковы на них прилаживают, даже с ногтями[28], ты это приметил?
– Нет, не приметил.
– Потому что разиня!
– А ты, господин, видел?
– Конечно, видел.
– Пять пальцев?
– Не вполне такие, как человеческие, а все-таки это чудо.
– Да ведь кто же знает, таким ли родился этот конь…
– А то как же?
– Слыхал я, господин, про Цезаря всякую небывальщину… мало ли болтали про него! Говорят, что он – бог, говорят – колдун, говорят – неведомо что. Цезарь любит, когда про него говорят… что бы ни врали, лишь бы не оставляли его без внимания. Колдун ли он, олимпиец ли, это не нам знать, а что он – великий хитрец – это я знаю. Может статься, он и коня-то этого смастерил нарочно.
– Как нарочно?
– Да так… если он – человек, которому нет подобного, то пусть у него будет и конь, которому тоже нет подобного… ну, и смастерил коня… родился жеребенок, как следует, с копытами, копыта у жеребят всегда мягче, чем у взрослых коней… какая же тут хитрость, если их подпилить…
– Глупости… распилишь копыто – конь издохнет.
– У нас с тобой издохнет, а вот у Цезаря не издох, а здравствует с пятипалыми ногами… недаром Цезарь все возится с греками! Никого нет на свете хитрее греков. У кого твоя мама покупает пляшущих собак и говорящих попугаев? – все у греков. Как начнет, бывало, Аминандр рассказывать о своих хитростях – конца нет.
– Больше хвастал и врал. Если греки первые хитрецы, то они же и первые лгуны. Аминандр похвастался Аврелию, что найдет его жену или узнает, что с ней сталось, а вот уж три года прошло, как он ушел от нас – нет о нем ни слуха, ни весточки. Жена его уж заупокойные бобы с его именем за свои плечи кидала… Ха, ха, ха!.. И сардинку жарила[29].
– Оттого, что Аминандр ушел к дикарям, а дикари – не люди.
– По-твоему, звери?
– И не звери. Дикари – чудовища, о них только в сказках хорошо слушать, и то, если не на ночь рассказывают.
– А мы с тобой собираемся крошить этих чудовищ, Церинт, и как мы их искрошим, чудо!.. Ничего нет страшного за Роной… я ничего не боюсь… где Цезарь, там и его Фортуна.
Фабий уснул. Целый рой светлых грез о будущих подвигах закружился над изголовьем этого прекрасного, доблестного юноши, суля ему хвалу начальства, любовь товарищей, восторг красавиц и неувядаемые лавры славы… увы!.. Судьба дала ему только последнее[30].
Глава V
В Женеве
Цезарь провел вал в десять миль длиной от озера Леман до Юрских гор, отделявших земли гельветов от племени секванов; в вышину этот вал имел шестнадцать футов, перед ним был еще ров. Приготовившись таким образом к обороне, Цезарь дал, наконец, свой ответ гельветам – полный отказ в дозволении пройти землями аллоброгов.
Дикари пытались перейти Рону, но были отражены стрелами стражи. Они удалились в землю своих союзников секванов, намереваясь напасть на сантонов, живших близ города Тулузы, принадлежавшего римлянам.
Узнав через лазутчиков о таком маневре дикарей, Цезарь поручил охрану вала легату Лабиену и внезапно уехал.
У Цезаря не было ни одного задушевного друга; он имел девизом – «Кто мне не враг, тот друг» – то есть показывал расположение ко всякому, кто не ругал его в лицо, но никому не открывал свою душу, не доверял своих заветных дум.
В юности он пил вина очень мало, а теперь, состарившись, пил только воду.
29
В мае у римлян поминали усопших в день Лемурий. Поминающие вставали ночью босые, поднимали правую руку, приложив средний палец к большому, шли к источнику, трижды мыли руки и, обернувшись, кидали за спину черные бобы, дважды приговаривая: «Это я бросаю, выкупая меня и ближних моих богами!» Потом ударяли в медь и просили тени покинуть дом (никому не мерещиться) (Овидий. «Фасты»).
В феврале был такой же день поминовения; тогда среди молодых женщин садилась старуха, клала тремя пальцами три зерна ладана под порог в мышиную норку, имея во рту семь бобов, связанных свинцом и наговоренной ниткой, а затем жарила голову сардинки, намазанную смолой и проколотую медной иглой. (Там же).