Эти переговоры с дикарями оказались предлогом к формальному объявлению войны. Случилось именно то, чего хотелось Цезарю.
– Эй, медвежьи головы! – закричал вслед послам караульный у ворот лагеря. – Берегитесь! Наш лысый не только любезничает, но и драться умеет.
– Граждане, жен охраняйте!
– Лысого хвата ведем…[32] – запел другой легионер, сидя на бочке и оттачивая меч.
Из этих куплетов впоследствии сложилась песня в войске, не особенно лестная для нравственной репутации Цезаря.
– Церинт! Косматый разиня! Скоро ли я добужусь?! – кричал Фабий после переговоров с послами, возвратившись с ночного совещания из палатки Цезаря.
– Сейчас, сейчас, господин… Что угодно? – забормотал лентяй спросонья.
– Седлай коня![33]
Фабий стащил Разиню с постели и встряхнул за плечи. Церинт, разбуженный среди самых блаженных грез о материнском доме, Риме, Беланде и тому подобном, никак не мог опомниться, повторяя вопросы, но не двигаясь с места для выполнения приказания.
– Седлай коня! – повторил Фабий чуть не десятый раз. – В поход!
– В поход? Ночью-то?
– А тебе тут хотелось бы спать, как дома?.. Барра![34] Не разговаривать!.. Пошел!
Лишь выйдя из палатки на свежий воздух, Разиня понял суть господского приказания. Конница в числе тысячи человек готовилась к выступлению. Сотня Фабия также участвовала в этом и ждала своего центуриона.
Разине было холодно и от суровой погоды, и от дремоты, но – делать нечего, – он оседлал своего и господского коня и повел к палатке, бормоча про себя с досадой:
– Экие тут страны гиперборейские! У нас, верно, теперь от жара все мечутся из угла в угол… Рыбакам в воде жарко… А тут давно лето на половине, но все холод и холод, точно зима. Одно слово – дикарщина!
Эта «дикарщина» день ото дня становилась Разине противнее, главным образом потому, что спать мешала.
Конница понеслась в погоню за гельветами, свернувшими лагерь, чтобы разведать, в какую сторону они двинулись. Ровная открытая степь расстилалась пред ними, освещенная луной. Вдали виднелись медленно удалявшиеся ряды арьергарда гельветов. Сердца римских воинов разгорелись удалью, и они с криком «барра!» понеслись вдогонку. Гельветы быстро развернулись лицом к подъехавшим врагам и с диким хохотом ударили на них. Гельветский арьергард в числе пятисот человек прогнал тысячу римлян с большим уроном. Хорошо зная местность, дикари после стычки попрятались, точно исчезли.
Уныло поехали разбитые удальцы навстречу всей армии Цезаря, также выступившей в поход. Цезарь сделал выговор командирам конницы за самовольное нападение в открытом месте.
Церинт, раненный в ногу, плакал весь следующий день, сетуя, что добровольно заехал в такую глушь с господином.
– Убирайся домой! – сказал ему Фабий со своей всегдашней веселостью. – Тебя здесь насильно не держат.
– Убирайся… а как отсюда убраться-то? Один не побредешь степями… Еще, пожалуй, те медведи-то облапят да сожгут в деревянном идоле. Говорил я, господин, что не в пример бы лучше тебе ехать за Крассом на Восток, чем сюда… так и вышло… что тут? – ни побед, ни добычи, одни дикари да холод.
– А тебе сразу хотелось бы золота и теплой печки?
– Хоть бы и не золота, а так… что-нибудь повеселее.
– И поспокойней?
– Хоть бы с неба-то этой пасмури не было!.. А то начальство все гоняет с места на место… Ты все за плечи трясешь, как нарочно, в самую полночь… На небо взгляну, – и тут неутеха – дождик, туман да ветер. Нынче вот, наконец, и последней беды дождались – побили нас дикари, да еще с хохотом высунутыми языками дразнили… Что это такое?! Аней убит, Викторин умирает, я, пожалуй, сделаюсь хромым от этой раны. Куда ж я хромой-то денусь? – придется повесить лютню или гусли за плечи да бродить по деревенским свадьбам, наигрывая плясовую за два семиса, когда хлеба съешь больше, чем на сестерцию в день. Эх, господин, пропаду я, горемычный, тут!
– Ха, ха, ха! Царапины испугался! Ай да храбрец! Сидеть бы тебе дома, да ловить рыбу с отцом, получая от него затрещины!..
– Эта рана хуже всякой батюшкиной затрещины… Вся нога распухла… Говорил я и Аминандру, чтобы не ходил к дикарям… один от него был ответ: малый старого не учит. Вышла моя правда – пошел да пропал без вести. Так пропадем и мы.
Отпроситься бы тебе, господин, под каким-нибудь предлогом в Женеву, благо мы еще не далеко зашли…
– Зачем?
– И уехать оттуда домой.
– За это голову снесут.
– В Риме не снесут. Сказал бы ты там сенаторам – что ж, мол, это, почтенные отцы! Цезарь завел нас в трущобу на бесславную погибель. Не все в Риме за Цезаря… на него управа найдется.
33
Обыкновенно полагают, что у римлян не употреблялись седла, основываясь на том, что их нет ни на конных статуях, ни на изображениях в резьбе или живописи, а слово «ephippium» в буквальном переводе с греческого значит попона. Цезарь говорит в своем сочинении «О галльской войне» про германцев, что они считали за трусов кавалеристов на ephippia (Itaque ad quamvis numerum ephippiatorum equitum quamvis pauci adire audent). Если бы ephippia были только попонами, служащими к украшению или согреванию коней, то не за что было бы считать признаком трусости их употребление. Притом с какой стати попона в сражении будет украшать коней? – скорее надо думать, что ephippium было седло, хоть и не такое, как современное. Скакать на неоседланном коне всегда и везде считалось высшей степенью смелости, оттого седел и не изображали. Господин Клеванов переводит ephippium словом «седло» в сочинении Цезаря.