Думнорикс кончил свои жалобы и просьбы и ждал решения.
Взоры пленницы пристально впились в лицо императора; она как будто хотела говорить с ним, но не смела. И мольбу, и тоску, и надежду прочел Цезарь во взоре этих дивных голубых глаз королевы, смотревшей на него. Он боролся сам с собой. Жалость к пленнице заставляла его отнять жену у пьяного буяна, а дипломатия повелевала утешить свергнутого короля, чтобы приобрести в нем союзника.
Дипломатия взяла верх над жалостью, Цезарь сказал:
– Бери супругу, Думнорикс. Я вас не разлучаю, она твоя.
Валерий перевел. Думнорикс бросился обнимать колена императора. Маб с новым тихим стоном схватилась за Адэллу. Позади Цезаря она увидела Фабия, стоявшего и глядевшего на нее с выражением сочувствия.
– Фабий! – вскрикнула пленница и лишилась чувств.
– Бедное дитя! – тихо воскликнул Цезарь, растроганный до глубины души. – Ей надо помочь; надо ее утешить… бедняжка!.. Такая юная… такая прелестная и… и несчастная… о, как она прелестна в своей горести! В минуту радости она, конечно, будет еще прелестней… Фабий, как ты думаешь?
Сотник не ответил; он не только не слышал речи императора, но даже не видел его. Все помутилось и перепуталось в его мыслях; он никого в эти минуты не видел, кроме свирепого вергобрета и его трепещущей жены, ничего не слыхал, кроме его грубых возгласов и ее жалобных стонов, ничего не понимал, кроме того, что Маб глубоко несчастна; сам Фабий с этой минуты сделался несчастным…
Глава X
Конунг Ариовист. – Интрига легата
Три дня Цезарь простоял под Бибрактом, хороня умерших и оказывая помощь раненым, причем лично обходил палатки и беседовал с воинами, ободряя их близостью обильных житниц. Он послал гонца с письмом к лингонам, запрещая помогать гельветам, грозя в противном случае поступить с ними, как с врагами.
Лишенные провианта, гельветы изъявили покорность и согласились убраться назад в свои области, но не все; из них около шести тысяч ушли к германцам, которые под начальством Ариовиста незадолго до прибытия Цезаря в Галлию перешли Рейн и общим счетом в сто двадцать тысяч человек напали на секвантов.
У галлов самыми сильными считались два племени – арверны[38] и эдуи, издавна враждовавшие между собой, отстаивая первенство.
Узнав о покровительстве Цезаря эдуям, арверны и их союзники секванты сами пригласили из Германии Ариовиста, но свирепый варвар, беспрепятственно и дружелюбно впущенный, вместо помощи разорил область секвантов, бесцеремонно действуя, как завоеватель.
Таким образом, Галлия очутилась между двумя иноземцами, из которых Ариовист был явным тираном, а Цезарь – хитрым сеятелем раздора под личиной миротворца.
Ободренное победой войско Цезаря жаждало новых походов и битв. Поняв состояние духа армии, Цезарь решился воевать с Ариовистом и отправил к нему послов запутывать новый гордиев узел для разрубания мечом, требуя от гордого варвара личной встречи для совещания о галльских делах.
В каких словах послы передали это желание Ариовисту, неизвестно. Цезарь в своих записках умалчивает об этом, как вообще обо всем, что нелестно для его личности, но, вероятно, послы, следуя тайным инструкциям, вели себя вызывающе в стане германцев, потому что вынудили конунга к дерзкому ответу.
– Если бы мне нужен был Цезарь, – сказал Ариовист, – я сам нашел бы его; если же я Цезарю нужен, то пусть он явится ко мне. Я удивляюсь, какое дело Цезарю и римлянам до тех земель Галлии, которые я завоевал!
Но Цезарю было дело до всего и всех на свете, где представлялась выгода. Он отправил к Ариовисту другое посольство с требованием возвратить всех галльских заложников, а в противном случае грозя прибегнуть к оружию, как защитник угнетенных.
Отказав послам Цезаря в исполнении его требований, Ариовист пригрозил, что никто безнаказанно до сих пор не обнажал против него меч.
– Если Цезарь хочет мстить за галлов, то пусть узнает мужество германцев! – прибавил он.
В это же время на эдуев напали гаруды, а на тревиров – свевы, и разгорелась всеобщая война в Галлии, так что ни одно племя не осталось в покое.
Римляне же все подвигались к северу внутрь страны и вступили в столицу секванов Везонцию для заготовления провианта. Купцы и разные паникеры из галлов наговорили тут всяких ужасов о германцах, будто на них даже взглянуть страшно. Римляне струсили, особенно изнеженные богачи, поехавшие больше ради дружбы Цезаря, чем для славы и подвигов. Их станом овладел страх. Одни писали завещания, другие просили для себя под разными предлогами отпуск домой; многие плакали, не зная, как уклониться от битвы с диковинными исполинами, которых даже галлы боятся. Более ловкие принимались отговаривать Цезаря от войны с Ариовистом – и дороги казались им узкими, и леса непроходимыми, и местность разоренной, и доставка провианта невозможной. Цезарю даже шептали, будто в войске составляется заговор о неповиновении его власти.
38
Арверны, кроме того, замечательны своим патриотизмом и привязанностью к обычаям старины. Даже в наш век можно еще видеть в Оверни крестьянские дома, устроенные по+галльски, и множество обычаев, напоминающих древность. У них даже наречие отличается своими архаизмами – patoi d’Auvergne.