Разиня вошел и остановился среди хижины, переминаясь с ноги на ногу, желая что-то сказать, но не зная, как начать свою речь. Фабий засмеялся.
– Вот, я пришел к тебе, – сказал Церинт в каком-то странном конфузе.
– И оставайся опять у меня! – проговорил Фабий.
Разиня крякнул, помолчал, почесал затылок, как бы помогая ходу мыслей своей непослушной головы, в которой был здравый смысл, упорно не желавший, однако, облекаться в слова.
– Гм… м… остаться-то уже мне нельзя…
– Что такое ты мычишь? Ничего не расслышу… говори яснее!.. Хочешь опять ко мне в оруженосцы? Надоело у Друза тарелки мыть? – спросил хохочущий Фабий.
– Н… н… нет… не надоело… я пришел сказать… ищи себе другого.
Разиня глубоко вздохнул от облегчения, высказавшись о цели своего визита.
– Что ж так? – спросил Фабий. – Разве судомойкой быть выгоднее?
– Н… н… судомойкой-то не выгодней…
– Отчего же ты ко мне не хочешь?
– Отчего… оттого… я, господин… я… я женился.
– En tibi! Вот тебе раз! Кому пришла фантазия выйти за тебя, растрепанное чучело? Как ты с семьей-то будешь мыкать горе, когда и один-то едва кормился? Приходи ко мне с женой – не выгоню.
– Да она… не пойдет… она и не пустит.
– Почему же не пойдет и тебя не пустит? Царевна она, что ли?
– Н… н… нет… не царевна… Беланда.
– Деревянная беланда?
– Н… н… нет, не деревянная… наша Беланда, маркитантка.
– С ума ты сошел, Церинт, тут без меня! Беланда отказала в своей руке богатому Меттию и вдруг пойдет за тебя! Ха, ха, ха!
– А вот пошла… en tibi!.. Да я богаче Меттия… У меня теперь, господин, денег – murias muriakis или muriakis murias… Как-то так греки говорят, то есть по-нашему – тьма-тьмущая.
Фабий расхохотался громче прежнего, но хохот его моментально замер при внимательном взгляде на фигуру Разини.
По своей физиономии и умственному складу Церинт, как был, так и остался шутовским чучелом, но костюм его не был уже прежним. На нем была щегольская суконная галльская куртка, опушенная медвежьим мехом дорогого сорта; из-под нее выглядывала сорочка, вышитая бисером; на груди пестрели бусы; на грязных пальцах красовались перстни; в одной руке он мял теплую шапку с лебяжьими перьями; ноги его были запрятаны в сапоги с орнаментами из разноцветной кожи.
– Это правда, Церинт? – в недоумении спросил Фабий. – Но откуда взялось? Клад ты нашел?
– Не клад… тетку нашел.
– Знаю. Это рыжая-то колдунья тебе наколдовала?
– Прозвали ее в войске колдуньей, ну и дразнят… А нам что за беда? – дразните!.. Она богатая; она – дочь вергобрета седунов.
– Откуда ты это узнал?
– Беланда сказала после свадьбы.
– Оттого-то наша гордячка и вышла за тебя!
– Оттого ли, не оттого ли – все равно… Я теперь богат и счастлив… Тетка меня усыновила, жена любит…
– Что же ты теперь намерен делать? Торговать или баллотироваться в галльские вергобреты?
– Не знаю… торговать я не умею, а в вергобреты, слышно, уже больше выбирать не будут… Будут везде по Цезареву назначению… Кто ему полюбится…
– Ты, например!
– Если бы я… то я…
Церинт хотел сделать рукой какой-то выразительный жест, но при этом уронил свою пернатую шапку, нагнулся поднимать ее, зацепил ожерельем за пуговицу рукава куртки; ожерелье разорвалось и бусы раскатились. Церинт стал подбирать их, ползая по грязной хижине, забыв, что на нем надета узорчатая сорочка, подол и рукава которой при этом, разумеется, превратились в ветошь. Фабий снова захохотал.
– Ты был бы для нас в сане вергобрета гораздо удобнее, чем многие из здешних гостей Цезаря. – сказал легат Аврункулей, стоявший у двери.
– Ах, легат! – воскликнул Фабий, только теперь заметив мрачного гостя. – Чему обязан я твоим посещением?
Аврункулей пожал руку сотника, уселся на единственный стул хижины и брезгливо заворчал:
– Я вынужден беспокоить тебя, храбрый товарищ, но это не по моей вине… Это все Титурий… Он виноват, что я принужден идти к тебе… Я уже несколько дней не брился и оброс бородой точно дикарь… Не одолжишь ли мне твое зеркало?
– С удовольствием, легат… Но где же твое?
– Попало в багаж Титурия, а он так превосходно уложил его со своим зеркалом, что они всю дорогу терлись одно об другое и оба стерлись до состояния старых подносов[52]. Ах, этот Титурий! Ты не поймешь, сотник, что за мука мне жить с этим толстяком!
– А ты поселился опять с ним?
– Да уж так вышло, что поселился, хоть и вовсе не желал. Мой багаж попал в его мешки, а его – в мои… Спорили мы перед отъездом в порту о том, долго ли без нас процарствует Мандубраций в своем королевстве, да багаж-то среди спора и перемешали… Дорогой было некогда разбираться… Ты знаешь, каким форсированным маршем император гнал нас сюда… Здесь начали спорить о том, кому жить в хижине: мне необходимо поселиться на этой улице, потому что баня близко… Врач предписал мне лечить рану теплыми ваннами… Титурий заспорил: и ему, видишь, тоже нужно жить тут, потому что местность не гориста – он страдает одышкой, ему трудно подниматься в гору. Ни одной свободной квартиры больше здесь нет… Так мы и поселились вместе. О, мучение! Комната меньше твоей, а нас четверо.
52
Тогда еще не умели делать стеклянных зеркал, а изготавливали только металлические разных форм и цен из отполированного серебра или олова. Эти зеркала не разбивались, но зато часто портились.