Услышав это, Гладиатор рассмеялся.
– При такой мудрости тебе, Астризесс, нужно было стать правительницей Рима или Германии. И прозвище Римлянка у тебя уже есть.
– Норвегия меня тоже устроит. По крайней мере, в этой жизни. Ты ведь не станешь возражать, чтобы регентшей была именно я?
– Но мой брат Олаф все еще…
– Сейчас мы не будем касаться судьбы твоего брата, мой юный конунг. Олаф – уже бывший король. Конунги способны избрать на своем совете нового короля, которым станешь ты. Если, конечно, я подскажу им, что лучшего правителя нам искать не следует. Причем произойти это может еще при жизни Олафа.
– И что, он не будет возражать против моего избрания? – с детской непосредственностью поинтересовался Гаральд.
– Принимая свое решение, конунги напомнят Олафу, что он уже правил и что у него была возможность утвердиться на престоле. Но главное, они напомнят ему, что потерять корону – для короля то же самое, что для настоящего воина – потерять в бою меч. Он же предстает сейчас перед Норвегией правителем без короны и без меча.
– Олаф уже знает, что конунги готовы лишить его этой короны?
– Только говорить ему об этом не стоит, – посоветовала Римлянка, – дабы не вгонять его в губительный гнев. И еще… Если ко времени твоего избрания Олаф все еще будет жив, то неминуемо захочет стать твоим регентом. И вот тут многое будет зависеть от твоей воли. Я же охотно поменяю титул не имеющей никакой реальной власти королевы-супруги на титул правящей королевы-регентши, оставив за Олафом право довольствоваться ролью советника при короле, если только он польстится на нее.
– Представляю, как ему будет трудно осознать, что он уже не король.
– Попадая в его ситуацию, – лучезарно улыбнулась Астризесс, – люди либо быстро свыкаются с мыслью, что они уже не короли, либо их заставляют свыкаться с мыслью, что они уже не жильцы.
7
Предав земле остатки своих кошмарных видений, вогнав в нее всю бесовскую силу своего истощенного организма вместе с сорванными ногтями и кровью израненных пальцев, юродивый как-то сразу обмяк. В последней резкой судороге он в каком-то странном броске перевернулся на спину и, задрав по-козлиному узкий, редковолосый подбородок, блаженно уставился на небо – теперь уже такое же недосягаемо высокое и таинственно чужое для него, как и для всех прочих, в мире этом сущих.
– Не забудь о его пророчестве, брат Дамиан, – крестясь на Восток, проговорил другой монах – тоже рослый, статный и бронзоволицый. Это был давно обремененный «телесной похотью» галичанин[18] Евстафий, бежавший сюда, в монастырь, как говаривали, не столько от гнева своего князя, сколько от гнева и чувственных капризов вечно чем-то недовольной княжны, у которой долгое время оставался духовником.
– Такое забыть трудно.
– И все в точности запиши. Возможно, лишь очень далекие потомки смогут по-настоящему понять их.
– А главное, проверить на правдивость, – согласно кивнул Дамиан.
– Кто еще донесет до них слова провидцев земли Русской, кроме нас, монахов-летописцев? Не варяги же эти, – кивнул в сторону Эймунда.
– У потомков появятся свои собственные пророки и юродивые, а потому в пророчествах ваших нынешних безумцев они нуждаться не станут, – презрительно рассмеялся норманн, вежливо указывая девчушке на видневшийся на холме княжеский дворец. – Пойдемте отсюда, конунг Елисифь. Эти зрелища не для вас.
– Но ведь все то, о чем только что говорил этот юродивый, наверняка сбудется? – спросила княжна.
– Кто из нас, ныне живущих, способен убедиться в этом?! – иронически хмыкнул викинг.
– Но их предсказания будут занесены в летописи и когда-нибудь…
– Запомните, конунг Елисифь: все пророчества, вплоть до скончания дней земных, содержатся в мудрых норманнских сагах. В них вы все и прочтете. Потомки наши – тоже.
– Но разве в норманнских сагах может быть правдиво сказано о том, что происходило и что будет происходить на Руси? – усомнилась Елизавета.
– Может, конунг Елисифь, может! – заверил ее викинг, плохо скрывая при этом свое раздражение. – Там сказано обо всех землях, а значит, о Руси тоже.
Каждое слово Эймунд произносил с такой суровой тяжестью, словно поднимал на уровень груди, а затем бросал себе под ноги тяжелые камни. Причем с каждым камнем движения его становились все более медлительными и вялыми.
18
Галичанин – уроженец Галичины (Галиции), исторической области, включающей три административные области современной Украины – Львовскую, Тернопольскую и Ивано-Франковскую, а также часть современной Польши.