Тем не менее я считаю, что Толстой был совершенно искренен, когда 22-23 апре-ля 1884 года писал А. А. Толстой: “Всякие утехи жизни — богатства, почестей, славы, всего этого у меня нет”. В “Отце Сергии” им сказано: “Высшее общество тогда состояло, да, я думаю, всегда и везде состоит из четырех сортов людей: из 1) людей богатых и придворных; из 2) небогатых людей, но родившихся и выросших при дворе; 3) из богатых людей, подделывающихся к придворным, и 4) из небогатых и непридворных людей, подделывающихся к первым и вторым. Касатский не принадлежал к первым. Касатский был охотно принимаем в последние два круга”. То же самое можно было бы сказать и о Толстом — и это с его-то гордыней и честолюбием? По его запросам Ясная Поляна и дом в Хамовниках были не собственность, а 1457 рублей в месяц — не деньги. Он с чистой совестью мог сказать, что, не желая другой собственности, не имеет никакой. А коли нет всемирных почестей и славы (в 1884 году), то и всероссийская слава — не
слава.
Как и несчастный М. М. Клечковский, Толстой бежал не только от Софьи Андреевны, но и от Черткова, и от Сергеенки, и от дочери Александры… Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… Он настолько был уже придавлен собственным учением, что бежал от всего, что противоречило ему. Он так часто посылал в подобный путь своих героев, что, вероятно, ощущал их как молчаливую толпу, стоявшую за его спиной в ожидании, когда же он наконец присоединится к ним. И в один не самый счастливый момент он сказал им: “Пошли
!” между прошлым и будущим. Мост через эту пропасть — жизнь, и наводить его нам помогает и опыт тех, кто безуспешно пытался преодолеть ее в два прыжка.
Отделить зерна от плевел в творчестве Толстого не так уж и трудно. Следует помнить, что он был отлучен от Церкви за роман “Воскресение” и антиправославную публицистику. Что же касается его исповедальной прозы, то она являет собой некую открытую систему. Формула исповедальной прозы традиционно считается состоящей из трех элементов: Бунта, Краха и Искупления (БКИ). К творчеству Толстого она подходит идеально. Поврежден только третий член — Искупление, — точнее, не поврежден, а как бы приведен с обратным знаком. Инерция таланта не позволила Толстому обойтись вовсе без третьего элемента, а гордость и предубеждение обратили его в страдание без искупления. В сущности, это то, что Аристотель называл “катарсисом” — “подражание посредством действия, а не рассказа, совершающее путем сострадания и страха очищение подобных аффектов”, что ярче всего нашло отражение в “Смерти
И если в нашей душе назрел бунт, остановим его, не доводя душу до краха, и выберем, не мудрствуя лукаво, искупление.
Критика :
ФЕЛИКС КУЗНЕЦОВ. ШОЛОХОВ И “АНТИ-ШОЛОХОВ”
Григорий мелехов и харлампий ермаков
Первый шаг к своему герою, главному герою романа “Тихий Дон”, само имя которого стало нарицательным, Шолохов сделал в первоначальном варианте романа, над которым он начал работать в 1925 году. Однако, как показывает отрывок из текста 1925 года, обнаружившийся в рукописи “Тихого Дона”, Григория Мелехова в этом тексте не было, как не было его и в главах, посвященных Корниловскому мятежу и составивших основу 4-й части 2-й книги “Тихого Дона”, поскольку главы эти, в своей основе, были написаны в 1925 году. И тем не менее, судя по отрывку 1925 года, содержащемуся в рукописи, уже в ту пору, осенью 1925 года, Шолохов стремился к созданию характера главного героя романа, только звали его не Григорий Мелехов, а Абрам Ермаков.
Абрам Ермаков в ранней редакции “Тихого Дона” — прямой предтеча Григория Мелехова; об этом говорит его портретная характеристика и особенности поведения, отмеченного внутренней незащищенностью, с одной стороны, и норовистостью, необузданностью, с другой.
Обратимся к портрету Абрама Ермакова, наблюдающего за скрывающимся немцем: “Косо изогнув левую бровь, ощерив зубы под висячими черными усиками, Абрам до тех пор глядел в кусты на противоположной стороне поляны, пока на синих, по-лошадиному выпуклых белках его глаз не блеснули от напряжения слезы” (подчеркнуто нами — Ф. К.
).
Приведем соответствующие цитаты и выделим жирным шрифтом эти близкие портретные совпадения. Итак:
“Григорий углом переламывает левую бровь, думает и неожиданно открывает горячие свои нерусские глаза” (1 — 2, 66);