С того июльского дня 1941 года Ярошевич не расставался с "пупсиком". Это был его талисман. Он поклялся тогда маленькой дочурке Ниночке, что отомстит проклятым фашистам, будет бить их беспощадно. И клятву свою сдержал: два транспорта, один - в 1942 году, другой - в 1944-м, потопили подводники под его командованием...
С галса на галс ложилась подводная лодка, производя поиск противника. И вот вечером 17 марта 1945 года командир отделения гидроакустиков, старшина 2-й статьи Павел Крючков доложил:
- Шум винтов транспорта, трех военных кораблей, левый борт, курсовой девяносто!
Продолжительный сигнал ревуна бросил экипаж по тревоге на боевые посты.
- Торпедная атака! Лево на борт! Курс триста двадцать пять градусов! Носовые и кормовые торпедные аппараты к выстрелу приготовить! - одну за другой отдавал команды капитан 3-го ранга Д. К. Ярошевич.
Подводники действовали во время торпедной атаки умело, быстро, как единый, хорошо отлаженный механизм.
В голосе командира чувствовались уверенность, спокойствие, и эта уверенность передавалась всему экипажу. Каждый подводник верил в опыт, мастерство командира, и командир в свою очередь был уверен, что каждый подводник точно выполняет на своем боевом посту то, что надо делать. Все шло как на учении или тренировке, по крайней мере, внешне выглядело так. Те же сосредоточенные, серьезные лица, тот же блеск в глазах, азарт атаки, азарт боя, итог всего, к чему готовится моряк, ради чего он служит.
К-53 маневрировала для выхода в торпедную атаку.
Прошли считанные минуты, и зазвучало протяжное:
- Но-с-с-овые а-а-п-п-а-р-а-т-ы!
И отрывисто, резко:
- Пли!
"Катюша", как почувствовали в отсеках, слегка вздрогнула своим могучим стальным телом, освобождаясь от трех выпущенных веером торпед. Со скоростью 44,2 узла они устремились к вражескому транспорту.
В отсеках, в центральном посту повисла тишина. Слышалось лишь монотонное журчание гирокомпаса. Все с нетерпением ожидали результатов атаки. И вдруг услышали сильный взрыв.
В 18 часов 23 минуты "катюша" всплыла под перископ. Командир прильнул к окуляру. Атакованного транспорта на водной поверхности не было. Лишь корабли ходили малым ходом. Они занимались спасением тонувших гитлеровцев.
Командир прошел по отсекам, поздравил подводников с победой.
После атаки противник ожесточенно преследовал "катюшу", сбросив на нее около 300 глубинных бомб. Но она вышла победителем из неравной схватки. Тогда, в марте 1945 года, фашистское радио не раз сообщало о потоплении совет-ских подводных лодок в том районе, где находилась одна К-53. А она - жила!..
Дмитрий Климентьевич встретился в Ленинграде с семьей лишь летом 1945 года.
- Возьми, Ниночка, своего "пупсика", - сказал боевой командир подросшей за долгие военные годы разлуки дочурке. - Мы воевали вместе. И твой "пупсик" тоже...
Все, что могу
Треугольником сложенные тетрадные или из оберточной бумаги листки...
Обратный адрес - "Полевая почта..." Треугольный штемпель: "Красноармейское, бесплатно". И еще штемпель: "Просмотрено военной цензурой". Письма с фронта... В те далекие сороковые годы Тоня (так звали добрую, приветливую женщину, бессменного нашего почтальона) приносила их от отца, старших братьев Вениамина и Николая, от сестры Зои, артиллеристки-зенитчицы, защищавшей небо Москвы.
Я развертывал сложенные в треугольник тетрадные листы и по просьбе матери читал письма вслух. Мама читать не могла: глаза ее застилали слезы. Прижав к груди моего младшего брата - десятилетнего Борю, она слушала. Слушала, вытирая слезы радости, если фронтовые треугольники приносили добрые вести. Слезы горя и печали, когда узнала, что Николаю, старшему сыну, пулеметчику, осколком фашистского снаряда выбило глаз и он находится на излечении в госпитале. Смахивала со щек слезы горя, когда Тоня принесла горькое сообщение: Вениамин пропал без вести...
Помню лето 1942 года. Призвали в армию моего друга детства, 17-летнего Васю Шкурина. На очереди были мы, ребята 1926 года рождения.
- Мой отец может определить тебя на работу в водный транспорт, - доверительно говорил мне сверстник Костя Королев. - Бронь дадут, на фронт не пошлют. Подумай, скажешь. Отец сделает...
Думал я недолго, может, несколько секунд. За эти секунды мне зримо представился фронт, бои, мои родные - отец, два брата и сестра. Их письма, их вера в победу.
- Нет, Костя, не хочу на бронь, - ответил я твердо. - Не хочу на водный транспорт...
Осенью 1943 года с железнодорожного вокзала приволжского города Кинешма паровоз повез наш состав - вагоны-теплушки с трехъярусными дощатыми нарами, - на действующий Краснознаменный Балтийский флот. Молодой лейтенант в черной шинели, в черных брюках и в черной флотской фуражке сопровождал нас. После двухнедельного следования (днем преимущественно стояли где-нибудь в лесу, затаившись от вражеской авиации и артиллерии) паровоз доставил нас в блокированный Ленинград...
Многие мои друзья-одногодки сгорели в танках, навечно уснули после яростных атак пехотинцев, погрузились в морскую пучину...
А мой сверстник Костя Королев, поступив в водный транспорт, получил бронь. Работал бакенщиком. Нелегкий был у него труд. Кое-кто говорил: "Зато в тылу. Жив остался"...
Вернемся, однако, к письмам с фронта. В материале Центрального военно-морского архива, повествующем о боевой судьбе командира 9-го гвардейского Краснознаменного минно-торпедного полка Северного флота, гвардии подполковника Бориса Павловича Сыромятникова, я с волнением не раз прочитал и переписал в свою рабочую тетрадь его письмо к матери с пометкой на конверте: "Прошу отправить семье, когда не приду с боевого задания".
"Здравствуй, дорогая мама!
Это будет мое последнее письмо к тебе. Ты его получишь, когда меня не будет...
Мама, тебе не придется краснеть за меня. Я во имя Родины отдам все, что могу. Я уверен, что эти гады будут разбиты. Русский человек никогда не будет рабом. Я выполняю твой наказ - беспощадно громлю фашистских собак и всегда помню твои слова: "Боря, не сдавайся живым". Нет, мама, этого никогда не будет. Живым я не сдамся. В последнюю минуту, когда почувствую, что безысходное положение, пойду на таран, врежусь своим самолетом в гадов. Пусть они смотрят, на что способен русский человек. А за нашу смерть, мама, отомстят мои соколы. Всё, мама! Никогда я не забывал, как тебе было тяжело в те трудные годы растить нас. Ты говорила: "Дети, будьте честными!" Мама, думаю, мы оправдали твои надежды. Ты сумела воспитать нас такими, какими мы нужны Родине.
Хотелось мне посмотреть, мама, на тебя еще раз, давно не видел. Ты, наверное, стала совсем седенькой, но ничего, крепись...
Твой сын Борис".
Да, он, Б. П. Сыромятников, ради Победы, ради жизни на земле других советских людей, ради Родины отдал все, что мог, - свою жизнь. Большего у него не было.
А вот другое письмо - к жене и детям:
"Здравствуйте, дорогая Женюрочка и мои дорогие дочурки Жанночка и Танечка!
Женя, эту короткую записку ты получишь тогда, когда меня не будет в живых. Я знаю, тебе будет трудно воспитывать дочерей. Но помни, что ты не одна!..
Я мстил гитлеровским собакам за смерть моих товарищей, за поруганную нашу Родину, за стоны наших детей и матерей. На нашу долю выпала почетная миссия, и мы с нею справимся, чего бы это ни стоило! Русский народ - это самый стойкий народ мира. Какая страна устояла бы в том положении, в каком мы очутились в 1941-1942 годах? А мы не только устояли, но и победили! Я в этом уверен, потому что мы по-настоящему научились бить врага, ненавидеть его всем нутром, потому что нас ведет к победе великая партия.
Милая, прощай!
Крепко, горячо целую тебя, Женя, и наших дочурок Жанночку и Танечку.
Ваш Боря".
Такие вот письма.
Герой Советского Союза полковник В. Рукавицин вспоминает:
"Мы наносили удары по конвоям и базам противника, ходили на торпедоносцах далеко в расположение врага. В этих полетах в полной мере проявились замечательные качества командира нашего полка Бориса Павловича Сыромятникова. Летчики шли за своим командиром уверенно, ибо знали, что он никогда не возвращается на аэродром, не выполнив задания.