До города они ехали молча. Лишь на выезде из Соснова Марков попытался было расспросить Обнорского:
– Ты нам ничего рассказать не хочешь?
– Нет, – угрюмо мотнул головой Серегин, видевший, как Ващанов о чем-то долго беседовал с Кудасовым и как подбегал к ним дважды Колбасов. Андрей не верил оэрбэшникам, думал, что они везут его на Литейный, чтобы потом сунуть в камеру. А ему было уже все равно. У него не осталось ни страха, ни боли, ни сил на какие-либо другие чувства. Обнорский считал, что Кудасов с Марковым специально по команде Ващанова притормозили его в Питере…
– Слушай, старичок! – завелся Степа. – Что ты целку-то из себя строишь? Ты же рвался сюда? Что тут за разборка была?
– Я ничего не знаю, – мертвым голосом ответил Серегин. – Про разборку в Соснове вы сами мне сказали… Вот и спрашивайте друг у друга…
– Да ты… – дернулся было Степа, но Обнорский перебил его, вскинув подбородок:
– Что я? Что?! Сюда ты должен был рваться! Ты!! Твоя контора как называется? ОРБ? Я б вас по-другому назвал…
– Это как же?
– Не важно… – Андрей снова угас. – Не будет у нас разговора… Не о чем мне рассказывать. По крайней мере – вам…
– Да если б не мы… – чуть не заорал Марков, но Кудасов остудил опера:
– Степан! Оставь его в покое! Не хочет разговаривать – не надо…
Никита Никитич всегда следовал старой оперской заповеди: если посадил зерно – не бегай каждый час и не ковыряй пальцем, надеясь увидеть росток, только испортишь все… Придет время – росток сам покажется, если зерно живое было… У Финляндского вокзала Степа притормозил, и Никита Никитич сухо сказал Андрею:
– Мы на Литейный… Вам, наверное, здесь будет удобнее выйти – метро все-таки…
Обнорский какое-то время недоуменно смотрел на Кудасова, потом безразлично кивнул, вылез из машины и, не попрощавшись, зашагал прочь… Кудасов посмотрел ему вслед, а потом негромко сказал Маркову:
– Вот что, Степа… Клубочек этот неплохо было бы размотать… Тут что-то очень серьезное накручено… Ты займись этим… только осторожно… Парень-то явно знает много… И вот что… Он сейчас в шоке, теребить его бесполезно… пока… Я другого опасаюсь – как бы с ним плохого чего не случилось… Проконтролировать надо. Давай-ка помозгуем, как над ним ядерный зонтик[52] раскрыть… Через агентуру поработаем…
– Ключики-то у него есть от всех этих запуток, – задумчиво кивнул Марков, – вот только почему он отдать их не желает…
– Поживем – увидим. – Кудасов потер красные глаза и скомандовал: – Поехали на базу…
…Лида Поспелова, открыв дверь Обнорскому, даже отшатнулась, увидев его лицо – Андрей, казалось, похудел за один день и состарился, и только глаза горели каким-то диким, фанатичным огнем…
– Андрюша, – растерянно сказала Поспелова, отступая в прихожую, – ты… Что случилось? Серегин не ответил, прошел на кухню, сел за стол, закурил и долго молчал. Лида подошла к нему, теребя поясок халата, и испуганно спросила:
– Ты… У тебя состоялась пресс-конференция?
– Что? – Андрей словно очнулся. – Пресс-конференция?…
Он улыбнулся страшной улыбочкой, от которой у Лиды побежали по спине мурашки, и сказал каркающим голосом:
– Пресс-конференция… Не было никакой пресс-конференции… И не будет уже.
– Почему? – Поспелову не держали ноги, и она присела на табуретку.
– Потому, – ответил Обнорский и закрыл глаза.
Лиде стало очень плохо, она просто физически почувствовала, что с Андреем произошло что-то очень страшное.
– Андрей… – Женщина попыталась взять его за руку, но он отдернул ладонь.Андрюша… Я прошу тебя… Я требую рассказать мне все!
– Нет. – Серегин спокойно покачал головой.
– Но почему?! Почему? Мне кажется, я имею право… – Она почти кричала, но Обнорскому, казалось, было все равно.
– Почему? – переспросил он и наконец взглянул на нее. – А потому что за моим рассказом – смерть! Понимаешь? Смерть! А я не хочу, чтобы и ты…
Андрей поднялся недоговорив и шагнул к выходу. Лида попыталась ухватить его за рукав, но Обнорский резко вырвался: – Не дотрагивайся до меня!
– Почему?! Почему, Андрюша?! – Она резко зажмурилась, не понимая, что происходит, но слез все же удержать не смогла. – Почему?!
– Потому что смерть на мне, – глухо ответил Серегин. – Смерть! Я к кому ни притронусь… Проклятый я, наверное… Одного понять не могу – как земля-то еще меня носит…
– Андрей! – отчаянно закричала Поспелова. – Если ты сейчас уйдешь… я больше никогда не пущу тебя!
– Я не собираюсь возвращаться, – качнул головой Обнорский. – Прощай. Прости меня, Лида… Он шагнул на лестничную площадку и захлопнул за собой дверь… На улице было уже темно – в конце ноября в Питере темнеет очень рано…
Андрей вышел на набережную Невы, постоял, бездумно глядя в черную воду, закурил и пошел к Литейному мосту… Ему было… нет, это даже нельзя назвать словом «плохо»… Ему было так… В общем, не дай Бог никому…
Журналистское расследование закончилось… Одного только Андрей не мог понять: как же так получилось, какие высшие силы допустили, что за информацию в этом расследовании он все время расплачивался не своей, а чужой кровью? Почему же он-то остался жив?…
Впрочем, это, наверное, ненадолго. Так и должно быть… Душа у него и так уже умерла… Или, точнее, ее убили… Очень хотелось заплакать, но слез не было… Словно выгорело все в груди, осталась только горькая зола…
Он шел покачиваясь, как пьяный, и даже не пытался закрыться от резких порывов пронизывающего ноябрьского ветра…
Эпилог
Сентябрь 1993 года. Государственный Эрмитаж
Даже в будние дни в Эрмитаже, который часто называют главным музеем России, посетителей хватает. Правда, по залам ходят в основном приезжие.
Петербуржцы если и заглядывают в свои музеи, то обычно в выходные, да и то… Коренной петербуржец считает, что раз музеи у него, как говорится, под боком, то посетить их он всегда успеет. Так жители курортных южных городов иногда относятся к морю – чего в нем каждый день плескаться…
Бродивший по залу западноевропейской живописи черноволосый, чуть сутуловатый парень тем не менее был коренным петербуржцем. Звали его Андрей Обнорский, а работал он заведующим криминальным отделом городской «молодежки». Точнее – бывшей «молодежки».
Note52
Ядерный зонтик – негласная защита, базирующаяся на запугивании возможных противников опекаемого жестокими силовыми акциями в случае попыток нанесения ему какого-либо вреда.