Значит, надо будет уйти раньше, чем эти суки смогут начать терзать его измученное тело… Уйти… Барон почему-то был уверен, что сделать это будет совсем нетрудно…
Постепенно и эти последние тревоги улеглись в душе Юрия Александровича, и он почувствовал облегчение, как человек, закончивший большую и трудную работу, а потому заслуживший отдохновение… Унялась не прекращавшаяся в последние дни боль в груди, старику казалось, что его покачивают какие-то теплые и ласковые волны, как когда-то в далеком детстве на черноморском курорте, куда вывез однажды летом всю семью отец… Барон вдруг ощутил себя совсем маленьким, но удивиться не успел, увидел отца и мать, они стояли рядом молодые, красивые, мама держала Александра Юрьевича за единственную руку и улыбалась… А за ними стояли Дядя Ваня и еще какие-то люди, лиц которых было уже не разобрать. Михеев засмеялся счастливо и побеждал по длинному светлому коридору к тем, кто его ждал…
Оперуполномоченный Колбасов вернулся и спецбольницу около полуночи.
Владимир Николаевич был голоден и зол, как сто чертей, его брюки свидетельствовали о напряженных земляных работах, куртка на спине разодралась – в подполе стариковского отстойника опер зацепился за какой-то гвоздь… В тайнике Барона Колбасов нашел лишь коробку с тремя тысячами долларов и двумя тысячами немецких марок, четыре фигурки с клеймом Фаберже, старинные бронзовые часы, пять каких-то картин и папку с большим количеством гравюр. Все это было здорово, особенно порадовала Владимира Николаевича перекочевавшая в его карманы валюта, но «Эгины»-то не было, хоть и перерыл безостановочно матерившийся опер весь подпол… Колбасов понял, что проклятый старик его просто цинично кинул (версию об упомянутом Бароном загадочном кореше, якобы знавшем про тайник, опер отбросил сразу: этот кореш унес бы из отстойника все, а не одну «Эгину»), и, кипя злобой, поехал обратно в Питер – ему не терпелось заглянуть Михееву в глаза и объяснить в популярной форме, чем чреват обман оперативников ОРБ.
Однако в больнице Владимира Николаевича поджидал еще один неприятный сюрприз. Он узнал, что примерно за час до его появления соседей Михеева по палате встревожила неподвижность старика – они долго не решались потрогать вора, а когда все-таки потрогали, оказалось, что Юрий Александрович мертв… Тело Барона вынесли из палаты на зеленых больничных носилках уже при Колбасове – застывшее лицо старика было торжественно и строго, но оперу почему-то почудилась на губах трупа улыбка…
Часть II
Инвестигейтор[43]
Как и большинство нормальных ленинградцев, подполковник Ващанов не любил ноябрь. А с чего его любить-то? Разве что за канувшие в прошлое ноябрьские праздники… Это только в Союзе мог быть узаконен на государственном уровне очевидный всем бред – праздновать годовщину октябрьского события в ноябре… В ноябре в Питере почти не бывает солнца, дни делаются все короче и короче, постоянно идет холодный дождь, на улицах слякотно, и пронизывающий ветер носится по широким, но все равно угрюмым проспектам…
Зимой, когда выпадает снег, становится как-то легче, даже светлее, кажется, делается в городе, а ноябрь – месяц окончательного увядания и умирания, в ноябре обязательно начинается эпидемия очередной разновидности гриппа и все мерзнут – люди, собаки, кошки, голуби, вороны, даже дома и то, кажется, мерзнут…
Но ноябрь 1992 года начинался для первого заместителя начальник ОРБ особенно паскудно – именно в первый день этого самого не любимого Геннадием Петровичем месяца Володя Колбасов принес своему шефу очень плохие новости: на исходе последних октябрьских суток в тюремной больнице умер Барон, из которого так и не удалось выжать тайну местонахождения рембрандтовской «Эгины». Сволочной старик назвал оперу за несколько часов до ухода в мир иной координаты своего тайника, где якобы должна была храниться картина, но Колбасов нашел там лишь пять не очень ценных холстов, гравюры да какие-то часы…
Геннадию Петровичу после усвоения такой безрадостной информации стоило огромных усилий воли сдержаться и не наорать на подчиненного. Но что толку орать на Володю-то? Злость сорвать, конечно, можно, но виноватить молоток, неожиданно ударивший не по гвоздю, а по пальцу… Себя надо винить, в первую очередь себя… Колбасов ведь был лишь орудием, исполнявшим волю Ващанова, парень очень старался и согласовывал с подполковником каждый шаг… Поэтому Ващанов, выслушав унылый доклад опера, отпустил его с миром и начал думать, как жить дальше.
От мыслей о предстоящем тяжелом разговоре с Антибиотиком у Геннадия Петровича сделалось сердцебиение и неприятно забурлило в животе. У Виктора Палыча принцип строгий – за провал темы отвечает тот, кому эту тему поручили. Поиск «Эгины» Антибиотик повесил на Ващанова, значит, с него и спрашивать надо… Хуже всего было то, что Геннадий Петрович догадывался, какой Палыч вынесет вердикт: предложит реабилитироваться одним-единственным способом – найти все-таки картину. А где же ее искать? Где?! Раньше хоть реальная зацепка была – Барон этот полудохлый, а сейчас все ниточки обрублены, крутом тупик… Горько становилось при мысли о том, что старый больной вор сумел-таки обыграть двух профессиональных розыскников. Хотя, с другой-то стороны, матч ведь еще не закончился… «Эгина» где-то лежит, и Михеев не мог унести эту тайну с собой на тот свет, он ведь знал, что помирает, неужели из одного только упрямства решил холст не сдавать? Нет, тут явно еще что-то кроется… Игра продолжается, правда, мяч по-прежнему у кого-то из противников, только вот у кого? Гол Барон забить не смог, но успел сделать, как выражаются спортивные комментаторы, точную передачу, а потом лишь время тянул и отвлекал внимание пустыми финтами… А в это время кто-то, никем не замеченный, шел к воротам Ващанова – подполковник не сомневался в том, что, если «Эгина» где-то всплывет, если вся эта нехорошая история начнет вылезать наружу, тогда большие неприятности будут не только у Палыча с Монаховым (Палыч-то что, он, как всегда, выкрутится и от всего открестится), но и у Геннадия Петровича лично… А стало быть, нужно начинать думать уже не за совесть и не за деньги, а за страх…
Note43
Инвестигейтор – расследователь (англ.). Так в США, Великобритании и многих других странах называют журналистов, ведущих собственные независимые расследования, совсем необязательно, кстати говоря, связанные с криминалом.
Вообще-то «расследователь» – это не вполне адекватный перевод, скорее инвестигейтор – исследователь, а не расследователь. Но в российской традиции независимый журналистский поиск до сих пор касается, как правило, именно криминальных аспектов жизни нашего общества в целом и отдельных его представителей в частности. В нашей стране журналистское расследование строится на совершенно других принципах, нежели следствие или дознание в прокуратуре, милиции или ФСБ. Журналист не является субъектом оперативно-розыскной деятельности, за ним нет аппарата или системы, а в своих расследованиях он рассчитывает, как правило, только на самого себя.