У меня никогда не возникало желания прибегнуть к совету бывалого лесника, но, шагая к септику в тот злосчастный рождественский вечер, я не мог не тешить себя мыслью, что, коль возникнет в том нужда, совсем рядом, у casita Ферреров, бродит и мяукает достаточное количество потенциальных закусок для возбуждения у микробов аппетита. И тот злобный, маленький, подлый кошачий дьявол, который разодрал мне ногу, полетит в отстойник первым.
Но в тот раз котам Франсиски бояться было нечего. Когда я посветил фонариком на септик, причина нашей канализационной проблемы стала очевидной – и решать ее нужно было не с помощью чудес современной химии. Просто отстойник оказался переполнен, причем настолько, что внутренним давлением бетонную крышку сдвинуло с места и отвратительное содержимое с бульканьем потекло на поверхность.
– И что теперь? – спросила Элли, когда я по возвращении на кухню сообщил ей последнюю дурную новость.
– Как сказал Сэнди, в списке удобств вычеркнут еще один пункт. Теперь у нас нет телефона, нет электричества, нет воды в кранах, и мы не можем пользоваться кухонной раковиной, туалетом и ванной.
– Круто! – обрадовался Чарли. – Мыться больше не надо, и я смогу писать прямо из окна своей комнаты, и никто не станет меня за это ругать. Вот красота!
– И еще тебе не придется помогать маме мыть посуду, – добавил Сэнди.
– Точно, братишка! Да, Рождество-то, кажется, удалось!
Однако Элли встретила новость не так радостно.
– Поверить не могу, – вздохнула она, медленно мотая головой. – Помнишь все те глупости, которые мы говорили: будто в этом старом доме приятная атмосфера, в нем так хорошо себя чувствуешь… Теперь я в этом не уверена. Не знаю… Боюсь подумать, каким будет следующий сюрприз.
Я видел, что совокупный результат сегодняшних катастроф стал сказываться на жене, и мне очень хотелось сказать ей что-нибудь такое, что приободрило бы ее. Но сказать было нечего.
– А теперь нам даже в туалет не сходить. – проговорила Элли, и в неярком сиянии свечей ее лицо с увлажнившимися глазами показалось мне воплощением отчаяния.
Уже хорошо знакомое нам чувство уныния снова вернулось, причем теперь его усугубляли первые приступы ностальгии. Мы все вдруг поняли, что оказались далеко-далеко от родины, во враждебном старом доме на чужом острове, без родных и друзей. Рай был потерян… и так быстро.
Нашу молчаливую меланхолию прервал робкий стук в кухонную дверь. Я открыл ее и с удивлением воззрился на старого Рафаэля, который стоял в темноте с фонарем в одной руке и каким-то подносом, накрытым кухонным полотенцем, в другой.
Сосед многословно извинился за то, что побеспокоил нас так поздно, e’pethialmente[255] в рождественский вечер, но в деревне стало известно, что из-за бури в долине нет электричества. А так как он знал, что наши вещи еще не прибыли из E’cothia[256], то пришел, чтобы предложить нам свой фонарь. Он пользуется им, только чтобы проверять коз в хлеву вечерами, заверил нас Рафаэль, но сегодня он уже заходил к ним, и до завтра фонарь ему больше не понадобится. Да, еще он просит прощения за то, что прошел прямо к дому, но ворота были открыты, и…
Я обнял его за плечи и провел в теплую кухню.
– Рафаэль, – произнес я, сглотнув комок в горле, – право, не стоило так беспокоиться. Вы проделали длинный путь в такой холодный вечер, чтобы…
– U’ted tranquilo, amigo, – улыбнулся Рафаэль. Он поставил лампу на стол и похлопал меня по руке. – U’ted tranquilo.
Затем старик стянул с головы вельветовую кепку и, зажав ее под мышкой, двинулся через кухню к Элли.
– Señora, – прошептал он застенчиво, заглядывая снизу вверх в ее растерянное лицо, – mi mujer y yo… o sea, ehm…[257] – Трясущимися от старости и волнения руками он протянул ей покрытый полотенцем поднос.
– Возьми, Элли, – шепотом подсказал я жене. – Это тебе подарок – от Рафаэля и его жены.
Его супруга была удивлена и восхищена, totalmente encantada, коробкой конфет, любезно подаренной la señora, бормотал Рафаэль, нервно, но осторожно снимая полотенце. Не окажет ли la señora им честь, приняв в ответ это скромное приношение?