— Робин… — пролепетал он.
— Жива и здорова, засранец ты этакий. Только сильно переживает за тебя.
На мгновение Джо закрыл глаза. Слава богу, все не так уж скверно…
— Тебя хотят обвинить в нападении на полисмена, — сказал Фрэнсис. — Я нашел тебе адвоката. Он попытается свести обвинение к нарушению общественного порядка. Если повезет, всего лишь оштрафуют. А за оказание сопротивления полиции почти наверняка отправят за решетку.
— Какая разница? Я все равно не сумею заплатить штраф.
— Зато я сумею. Слава богу, месяц только начался и у меня еще полно карманных денег.
— Фрэнсис, я не смогу… — сердито начал Джо.
— Еще как сможешь. — Фрэнсис встал и положил на стол сверток в коричневой бумаге. — Здесь мой костюм. Наденешь его в понедельник. Кроме того, тут чистая рубашка. И еще я нашел свой старый школьный галстук.[12] Наденешь его тоже. Никогда не знаешь, что может пригодиться.
Эллиот хотел возразить, но Фрэнсис прервал его:
— Джо, если ты сядешь в тюрьму, то потеряешь работу, и один бог знает, сумеешь ли найти новую. Робин несколько часов гладила тебе рубашку и отпаривала галстук, а мне пришлось кланяться всяким жирным боровам, чтобы найти тебе хорошего адвоката. Увидимся в суде.
Джо нехотя сделал все, что было ему приказано: надел костюм с галстуком и скорчил постную физиономию. Адвокат — тип с елейным голосом и манерами — вежливо и культурно объяснил суду, что Джо — единственный сын видного джентльмена с севера — весьма достойный, но горячий молодой человек. Он попал в свалку случайно и, боясь за свою юную спутницу, по ошибке принял полисмена за одного из бунтовщиков. Джо прочитали нравоучение о том, что джентльмен должен всегда и всюду вести себя соответственно своему высокому положению, оштрафовали на двадцать фунтов и отдали под надзор полиции на шесть месяцев.
Потом они отпраздновали это событие. Скромная вечеринка в полуподвале внезапно обернулась пиром горой. В четыре маленьких комнаты набилось около сотни человек, и шум стоял такой, что было слышно в конце улицы. На следующее утро Джо, у которого раскалывалась голова, забился в тихий уголок с бутылкой пива и пачкой сигарет и только тут вспомнил то, что не давало ему покоя все три ночи, проведенные в камере.
Поцелуй. Прохладное прикосновение губ к его макушке.
Глава восьмая
Мир, который сначала так тепло принял Элен, снова отверг ее. После недельного пребывания в больнице Джулиуса Фергюсона привезли домой, отнесли на второй этаж и поместили в передней спальне, которую тот много лет назад делил с женой. Комнату наполняли напоминания о Флоренс: картина, висевшая на стене напротив изголовья, плюшевый мишка и фарфоровые куклы (то и другое принадлежало Флоренс), сидевшие на комоде рядом с фотографией, сделанной вскоре после свадьбы. Флоренс в белом платье с оборками сидела на качелях, у нее на коленях свернулся щенок.
Окна комнаты выходили на север, в ней было темно и мрачно. Окошки были маленькими, стены выкрашены охрой, а линолеум, настеленный в честь приезда новобрачной, высох и потрескался. Элен каждый день приносила в спальню свежие цветы, но в просторной гулкой комнате они сразу начинали казаться скучными и вялыми. Настроение усталого и страдавшего от боли священника менялось ежеминутно, и добиться его похвалы, так необходимой Элен, было нелегко. Он едва дотрагивался до суфле и супов, стоивших ей стольких трудов. Она взбивала отцу подушки, часто перестилала постель, но ему по-прежнему было неудобно. Капризный голос Джулиуса то гнал ее вниз за подносами и грелками, то звал наверх как раз тогда, когда она садилась в гостиной почитать.
Неделя шла за неделей, и терпение Элен начало подходить к концу. Она становилась вспыльчивой. Однажды утром Джулиус пожаловался, что вода для бритья слишком холодная. Элен круто повернулась и вышла из комнаты, пряча глаза, чтобы отец не увидел в них внезапно охватившего ее гнева. Если бы не отвесные струи дождя, поливавшие траву и дорожки, и не любопытные взгляды прислуги, она бы выбежала во двор.
Вместо этого она полезла на чердак, бесстрашно ступая по узким скрипучим ступенькам. Элен терпеть не могла чердак и поднималась туда только пару раз в год, чтобы найти вещи для благотворительного базара или ярмарки. Осторожно пробираясь между сундуками, коробками и старыми шкафами, она увидела покрытую паутиной арфу — между сохранившимися струнами зияли пустоты, напоминая старческие челюсти; стойку для зонтов в виде слоновьей ноги; коробки с книгами, переплеты которых рассохлись и отстали, а страницы покрылись плесенью. Коляску — возможно, ее собственную — и колыбель. Элен потрогала колыбель, и та со скрипом закачалась. На толстом слое пыли остался след от ее пальцев. По полу засновали пауки, удивленные вторжением в свои владения. Элен пошла дальше, ныряя под стропила. Когда свет из люка перестал разгонять темноту, она стала двигаться ощупью. Чердак, занимавший всю верхнюю часть дома, был разгорожен на части. Вскоре Элен миновала все знакомые помещения. И тут девушке пришло в голову, что, переступая через вещи, принадлежавшие предшественникам отца, она погружается в прошлое. Подсвечники, граммофон, цилиндр. Выцветшие ноты: сентиментальные викторианские романсы о сердцах, слезах и скончавшихся малютках. Затем она открыла последнюю дверь.
12
Имеется в виду атрибут форменной одежды в английских привилегированных частных школах. По традиции, выпускники таких школ хранят свой «старый школьный галстук» и надевают в торжественных случаях.