В декабре 1923 года в США была отправлена выставка живописи, скульптуры и графики ста русских художников. Предполагалась продажа экспонируемых работ. Сопровождавшими выставку и уполномоченными по ее устройству и продаже выставленных произведений было назначено восемь человек[66], среди них — И. Э. Грабарь и К. А. Сомов, знавший Серебрякову с ее детских лет, внимательно следивший за творческими успехами художницы и очень тепло к ней относившийся. Среди четырнадцати работ, посланных на выставку Серебряковой, очень рассчитывавшей на их продажу, были «Девочка, чистящая яблоки», «Кормилица», два варианта «Спящей девочки» (Кати, на красном и синем), «Балетная уборная», несколько натюрмортов и более ранних пейзажей. И хотя ее вещи пользовались несомненным успехом и расходились во множестве репродукций, проданы были только «Натюрморт» и «Девочка на красном». Последняя работа, изображающая обнаженную спящую Катю, отличалась особой свежестью, непосредственностью и характерными для Серебряковой ясным светом и чистотой. Вообще же американская выставка в том, что касается материального успеха, принесла экспонентам большое разочарование[67].
Полученные деньги не могли надолго поправить положение семьи, и Серебрякова отваживается на шаг, сделать который ей настойчиво советовал бывший в это время в Париже А. Н. Бенуа: чтобы как-то поддержать семью, мать и четырех детей — заботы о них всецело лежали на Серебряковой, она решает на время поехать во Францию, устроить выставку, продать ряд своих работ и получить заказы на портреты. Это решение оказалось во многих отношениях, как в жизненном, так и в творческом, роковым для нее. Расставание с Россией из временного превратилось в постоянное, в невольную эмиграцию — и, как следствие, в бесконечную, ничем не заглушаемую тоску по родине и близким.
Отдыхающая балерина. 1924
Глава пятая
Франция
1924–1967
З. Е. Серебрякова. Середина 1920-х
Зинаида Евгеньевна Серебрякова приехала в Париж 4 сентября 1924 года. Эту дату можно считать началом нового периода ее существования, который продлился более сорока лет и был, по сути дела, трагическим для нее как человека и художника, хотя живопись, созданная ею за эти долгие годы, остается на достигнутой в России высоте и отличается все тем же стремлением к жизненной правде, необычайной поэтичностью и жизнелюбием — жизнелюбием, которое находит теперь свой выход только в творчестве. Но жизнь Серебряковой, за исключением того времени, когда она пишет и рисует или когда она видит то, без чего не может существовать, — высокое искусство прошлого, а очень редко и настоящего, — эта жизнь полна для нее подчас непереносимой тяжести.
По складу своей натуры Серебрякова была, как уже говорилось, человеком застенчивым, нелегко сближающимся с посторонними людьми, очень тесно спаянным со своей семьей — матерью, с которой ее соединяла и глубокая любовь, и подлинное взаимопонимание, с детьми, для благополучия которых она и решила расстаться с ними, покинув, абсолютно убежденная, что это временно, любимый Петроград для Парижа. Но разлука с Россией оказалась вечной. Париж, по ощущению Серебряковой, ощущению очень болезненному, не ответил ее ожиданиям — дать ей возможность свободно работать творчески и помочь семье. Новая жизнь «мировой столицы искусства» ошеломила, испугала и оттолкнула ее. Неожиданным для нее, бесконечно далекой и в Советском Союзе от нового авангардистского искусства и сложнейшей борьбы в культуре послереволюционных лет, стало господство в искусстве Европы 1920-х годов глубоко чуждых ей как художнику новаторских, левых течений. Ведь она была воспитана на проповедуемой «Миром искусства» живописи реалистической, хотя и наполненной — в пределах отражения жизненных реалий — иногда достаточно смелыми для своего времени стилистическими поисками, ставшими теперь «vieux jeux» для господствующих направлений мировой живописи. И, максималистка по своему характеру, Серебрякова решительно не принимала этого «нового», к которому обладавший большей широтой взглядов «дядя Шура», А. Н. Бенуа, относился с достаточной объективностью — как он в свое время в Петербурге искренне поддерживал К. С. Петрова-Водкина, Н. С. Гончарову, многих бубнововалетцев и, наконец, М. З. Шагала (умевшего, по словам Бенуа, видеть «в самых обыденных… вещах „улыбку божества“»[68]). Таким же было в период эмиграции отношение Бенуа ко многим явлениям французского искусства, начиная с постимпрессионизма. Недаром даже Брака он считал «замечательным красочником и декоратором»[69]. Для Серебряковой же, оказавшейся по пословице «plus royaliste que le roi» (то есть «более роялисткой, чем король», если под королем подразумевать А. Бенуа), неприемлемы были все новые течения. Даже Сезанна она считала «беспомощным» в рисунке и обвиняла его в «последующем ложном пути, указанном им», не говоря уже об отрицаемых ею французских живописцах-современниках[70]. Близки ей были лишь импрессионисты, особенно Дега, а из постимпрессионистов она принимала только Ван Гога. Эти ее взгляды, несомненно, наложили отпечаток, может быть, решающий, на все ее душевное состояние во время десятилетий пребывания за границей.
66
В Комитет выставки в США были включены И. Э. Грабарь, К. А. Сомов, И. И. Трояновский, И. Д. Сытин, С. А. Виноградов, Ф. И. Захаров С. Т. Коненков и В. В. Мекк.
67
См.: Игорь Грабарь. Письма. 1917–1941. М., 1947. С. 85–147; М. В. Нестеров. Письма. Л., 1988. С. 295–302.
70
З. Е. Серебрякова — Т. Б. Серебряковой, 5 июля 1936 г. // З. Серебрякова. Письма. С. 112.