По приезде в Париж, ошеломивший ее — после Парижа середины 1900-х годов — своим многолюдьем, шумом, массой автомобилей и т. д., Серебрякова совершенно растерялась: случайность попервоначалу заказов на портреты и, следовательно, почти полная невозможность помогать оставшейся в Ленинграде семье, а главное — одиночество предельно угнетали ее. Видится она (собственно так было и на протяжении всей ее эмигрантской жизни) только с Бенуа и его семьей да с К. А. Сомовым, и как она пишет в Ленинград — «я вечно одна, нигде, нигде не бываю, вечером убийственно тоскую…»[71].
Аналогичные ноты звучат и в гораздо более поздних ее письмах — на протяжении всей ее парижской жизни: «…я часто думаю, что сделала непоправимую вещь, оторвавшись от почвы…», — пишет она старшей дочери уже в 1934 году. Одной из причин одиночества Серебряковой и ее «неслиянности» с кругами русской эмиграции была и ее принадлежность к католической Церкви, в то время как подавляющее число русских эмигрантов теснее, чем в России, сплотилось во Франции вокруг Церкви православной и поддерживало ее начинания.
Больше же всего мучает Серебрякову невозможность — по многим причинам, о чем далее — осуществить в полной мере себя как воплотителя всего бывшего ей близким на родине: «…вспоминаю свои надежды, „планы“ молодости — сколько хотелось сделать, сколько было задумано, и так ничего из этого не вышло — сломалась жизнь в самом расцвете…»[72].
Таких высказываний можно привести десятки.
Несколько легче — не так одиноко — стало Серебряковой на первом этапе ее пребывания за границей, когда удалось летом 1925 года выписать в Париж сына Александра, которому только что исполнилось восемнадцать лет, а еще через три года — Катю. Оба они обладали ярко выраженными способностями к рисунку и живописи, что впоследствии блестяще подтвердилось — Александр Борисович стал пейзажистом-миниатюристом, создателем интереснейших «исторических» пейзажей и интерьеров, а также художником-оформителем, работавшим и в театре, и в кино, а Екатерина Борисовна выделялась как скульптор-миниатюрист, живописец, график и удивительный макетчик-интерьерист.
Большим ударом для Серебряковой была смерть Екатерины Николаевны в марте 1933 года, что еще усилило ее сожаления об отъезде, о разлуке с матерью и старшими детьми. Дочь Татьяну ей удалось увидеть только в 1960 году, а сына Евгения — несколько позже. Постоянным и самым горячим желанием Серебряковой было возвращение на родину. Особенно обострялась тоска по России, Ленинграду, когда она узнавала о возвращении в Советский Союз художников, живших, как и она, во Франции — И. Я. Билибина, А. В. Щекатихиной-Потоцкой, В. И. Шухаева[73]. Но вначале отъезд на родину был невозможен из-за полного материального неблагополучия, а затем уже по состоянию здоровья очень немолодой художницы.
Постепенно жизнь семьи Серебряковых в Париже входила в свою колею, оставаясь очень трудной. Часто из-за неудобств и дороговизны приходилось менять квартиры, пока в конце 1930-х годов не удалось переехать в мастерскую с небольшой квартиркой на улице Кампань-Премьер[74].
Обычно летом Серебрякова уезжала вместе с дочерью в Бретань, иногда на юг Франции или к родственникам в Англию, Швейцарию, к заказчикам в Бельгию, несколько раз посетила Италию, однажды — Корсику, всегда неутомимо работая, привозя в Париж первоклассную живопись маслом, чаще темперой или пастелью. Дважды — в 1928 и 1932 годах — по предложению коллекционеров (и расплачиваясь за поездки своими работами) побывала в Марокко. Огромный — не побоюсь этого слова — массив произведений Серебряковой за сорок три года ее жизни во Франции состоит из портретов — заказных и «свободных», пейзажей, натюрмортов, декоративной живописи для виллы барона Броуэра в Бельгии и удивительной сюиты марокканских работ. И хотя произведения, созданные прекрасным русским живописцем во Франции, особенно два последних из упомянутых циклов, а также подавляющее число портретов и пейзажей могут быть приравнены по своим художественным достоинствам к очень высоким достижениям ее доэмигрантского периода, невозможность — по совокупности ряда объективных причин — полностью осуществить свои творческие устремления в решении Темы, большой по содержанию и форме, постоянно мучила Серебрякову на протяжении многих и многих лет.
71
З. Е. Серебрякова — С. Р. Эрнсту и Д. Д. Бушену, 26 октября 1924 г. // Там же. С. 83. «…В начале пребывания в Париже думала передать французский „быт“, то есть жизнь улиц, торговок, кафе, типы, но мне пришлось искать заработок и рисовать „заказные“ портреты, а не для себя…» (З. Е. Серебрякова — В. П. Князевой, 26 августа 1964 г. // Там же. С. 214).
72
З. Е. Серебрякова — Т. Б. Серебряковой 17 октября, 31 декабря 1934 г. // Там же. С. 99, 105.
73
В. И. Шухаев по приезде в Советский Союз был арестован и пробыл в заключении до 1954 г., после чего был полностью реабилитирован и стал профессором Тбилисского художественного института.
74
Дом № 31 по улице Кампань-Премьер был построен архитектором Андре Арфидсоном в 1911–1912 гг. специально для художников (на каждом этаже располагались мастерские). Вообще на этой улице жили многие живописцы (в том числе А. Модильяни). В 1920-х гг. в отеле «Истрия» останавливался В. В. Маяковский. З. Е. Серебрякова вначале снимала мастерскую с квартирой на 3-м этаже, впоследствии — на 5-м, где в настоящее время живет и работает ее младшая дочь Е. Б. Серебрякова и хранятся работы З. Е. и А. Б. Серебряковых.