В более поздних детских портретах — а Серебрякова создала их очень много, недаром А. Н. Бенуа писал, что «в детских и женских портретах Серебрякова не знает себе соперников»[87], — так же как и в портретах «взрослых», почти исчезает обстановка, нет уже и запечатленного действия (например, в портрете большеглазого серьезного Миши Гринберга 1936 года или кудрявого сына Екатерины Клевы 1941-го), но не меньше естественности и детской живости, не скованной позированием (надо подчеркнуть, что эти пастельные портреты написаны быстро, в один получасовой или часовой сеанс, со всегда присущим художнице блеском, сочетающимся с удивительной точностью).
Портрет Павла Брюн де Сент-Ипполит. 1943
Портрет С. Прокофьева. 1927
Обращаясь снова к «взрослым» портретам Серебряковой, необходимо упомянуть очень поздние ее работы — два, как она называет их в письме к дочери, «наброска» балерин (1962), которых направил к ней С. М. Лифарь[88], — семнадцатилетней, начинающей свой путь М. Бельмондо и знаменитой Иветт Шовире. Портрет последней никак нельзя считать наброском, хотя и позировала Шовире художнице два раза по десять минут. Несомненно, что работа над этими портретами пробудила в Серебряковой воспоминания о ее погруженности в сферу балета в начале 1920-х годов — недаром после окончания портретов она по памяти повторяет в технике пастели «Балетную уборную» (1923). Мастерство и безупречный вкус не изменяют живописцу и теперь — прелесть и особая воздушность облика Шовире заставляют вспомнить ее лучшие портреты русских балерин.
Обнаженная. Набросок из парижского альбома Зинаиды Серебряковой
Портрет Иветт Шовире. 1962
Возвращаясь к своим излюбленным темам российских лет, Серебрякова, особенно в конце 1920-х — начале 1930-х годов, пишет обнаженных девушек (воспоминания о работе над «Баней» также приводят ее к созданию позднего варианта картины). Об этих полных грации и чистоты изображениях, для которых позировали не профессиональные натурщицы, а знакомые девушки, хочется сказать словами А. Бенуа о «бесподобных нагих фигурах Серебряковой»:
«В этих этюдах нагого женского тела живет не чувственность вообще, а нечто специфическое, знакомое нам из нашей же литературы, из нашей же музыки, из наших личных переживаний. Это поистине плоть от плоти нашей. Здесь та нега, та какая-то близость и домашность Эроса, которые… заманчивее, тоньше… нежели то, что обрел Гоген на Гаити, и за поисками чего, вслед за Лоти, отправились искать по всему белому, желтому и черному свету блазированные, избаловавшиеся у себя дома европейцы»[89].
Особую гармоническую и чистую прелесть являют изображения спящих «обнаженных», в которых ощущается удивительная связь духовного и телесного начал.
Обнаженная
Обнаженные. Наброски из парижского альбома Зинаиды Серебряковой
Обнаженные. Наброски из парижского альбома Зинаиды Серебряковой
Обнаженные. Наброски из парижского альбома Зинаиды Серебряковой
Русская баня. 1926
Русская баня. Этюд. 1926
…Что привлекало меня к теме «Баня» и вообще к писанию нагого тела? Я всегда увлекалась темой «ню», и сюжет «Бани» был лишь предлогом для этого, и Вы правы, что это «просто потому, что хорошо человеческое юное и чистое тело».
В начале пребывания здесь, то есть с 1924 г. по 1934-й, было у меня несколько знакомых — милых русских девиц, согласившихся мне позировать и «служить моделями». Затем они повыходили замуж, времени у них на это уже не было.
88
З. Е. Серебрякова — Т. Б. Серебряковой, 3 марта 1962 г. // З. Серебрякова. Письма. С. 175.