Хотя Серебрякова в цитированном письме к Е. Е. Лансере и говорила, что писать обнаженную модель, как того хотел Жан де Броуэр, невозможно, но все же ей удалось написать в Марокко несколько «ню». Для одной из них, в 1928 году, позировала негритянка, может быть, менее связанная законом ислама, для двух других — марокканки арабского происхождения. Все три работы так же поэтичны и полны живописного и человеческого обаяния и чистоты, как и европейские «Обнаженные» Серебряковой.
Жасмин и Бельхер. 1932
Марроканка в белом. 1932
Марракеш. В дверях. 1928
Марокканка в розовом. 1932
Обнаженная марокканка в розовом. 1932
Отдыхающая негритянка. 1928
Среди произведений, выполненных в течение двух ее поездок, несколько своеобразных «интерьеров» — лавочек, двориков и кофеен, где протекает жизнь марокканцев. Они писались обычно темперой — здесь не надо было так спешить, как во время работы над портретами, — и прекрасно построены, очень красочны, воссозданы с большим вниманием к архитектурным и живописным особенностям увиденного («Фонтан. Фес», 1932), но без малейшего подчеркивания экзотики. Хочется выделить и ряд изображений базаров с торговцами фруктами или продавщицами чая (оба — 1928), здесь и сцены с отдыхающими верблюдами, великолепно наблюденными и схваченными, данными в окружении арабов-погонщиков в характерных одеяниях и позах. В последних работах так и чувствуется аромат пустыни, еще более ощущаемый в пейзажах Марракеша и Феса, написанных также темперой во время первой и второй поездок Серебряковой. В 1928 году было создано, судя по тому, что она пишет брату, только три пейзажа.
«Очень мне помешало, что я была одна и стеснялась и боялась уйти из города, поехать в горы Атласа»[104].
Но и эти, и более поздние пейзажи Серебряковой, как всегда прекрасно построенные, охватывающие большие пространства, выделяющие, можно сказать, самое главное, примечательное и характерное в особенностях новой для живописца страны, позволяют увидеть и почувствовать ее своеобразие. Она не ограничивается написанием этюдов, а в каждой пейзажной работе, будь то «Стены и башни Марракеша» (1928), «Фес. Площадь Ван-Декакен» (1932) или удивительный, весь розовый в бледном солнечном свете вид сверху на Марракеш, с цепью Атласских гор на горизонте (1932), дает (несмотря на сравнительно небольшой размер) подлинную картину увиденного.
Фонтан. Фес. 1932
Улица Марракеша. 1932
Марракеш. Вид с террасы на Атласские горы. 1932
…Дорога от Касабланки, до Марракеша совершенно гладкая и напомнила мне даже нашу Курскую губернию, но подъезжая к Марракешу, вдруг начинается Африка — красная земля и пальмы, а вдали снежная цепь Атласа, но очень далеко, так что почти всегда закрыта облаками. Марракеш же весь розовый и совершенно ровный, без гор и холмов… очень хотелось бы пожить здесь подольше, так много хотелось бы сделать, но ничего до сих пор не нарисовала, и каждый день ложусь в отчаянии и решаю уехать, а утром опять не нагляжусь на всю эту удивительную картину жизни…
Результаты поездок были показаны Серебряковой на двух выставках — в конце февраля — начале марта 1929 года в «малюсенькой комнате» галереи Bernheim-Jeune (где она смогла показать только тридцать работ), и в декабре 1932-го в галерее J. Charpentier (среди шестидесяти трех произведений сорок было марокканских). Выставки имели хорошую прессу, что не могло не принести художнице хотя бы морального удовлетворения. Точнее и объективнее всех написал о ее работах в Марокко глубоко понимавший и знавший весь ее творческий путь А. Н. Бенуа: «Пленительна серия марокканских этюдов, и просто изумляешься, как в этих беглых набросках (производящих впечатление полной законченности) художница могла так точно и убедительно передать самую душу Востока.
Одинаково убедительны как всевозможные типы, так и виды, в которых, правда, нет того палящего солнца, которое является как бы чем-то обязательным во всех ориенталистских пейзажах, но в которых зато чувствуется веяние степного простора и суровой мощи Атласа. А сколько правды и своеобразной пряности в этих розовых улицах, в этих огромных базарах, в этих пестрых гетто, в толпах торгового люда, в группах зевак и апатичных гетер. Все это в целом du beau documentaire и в то же время de la beauté out court. Люди такие живые, что кажется, точно входишь с ними в непосредственный контакт, точно знакомишься с ними»[105].
104
З. Е. Серебрякова — Е. Е. Лансере, 17 февраля 1929 г. // З. Серебрякова. Письма. С. 93.