Так будьте же осторожны! Я утверждаю, что этот презренный негодяй мог бы не только украсть, убить и так далее через других людей, но также скрыться от всех нескромных подозрений.
Рассказывают, как ученые-психологи, и вместе с тем умелые физиологи, сумели в подобном случае разоблачить злодея, распутав очень сложный клубок его гипнотизерских хитростей; но я утверждаю, что эти козни были просто неумело подстроены. Провидение позволило, чтобы этот человек, считая невозможным, что подозрения падут, в первую очередь, на него, упустил какую-то деталь в тех мерах предосторожности, которыми он себя окружил. И в самом деле, его расчеты даже вышли за пределы того, что важно было предусмотреть в любых других обстоятельствах. Он говорил себе: «Я знаю свою сомнамбулу; в бодрствующем состоянии она не сохраняет никаких воспоминаний о том, что я внушил ей во время гипноза. Поэтому я вобью ей в голову, что она должна убить N…; совершая это преступление, она будет думать, что действует по своей воле. Для пущей уверенности я могу убедить ее также в том, что она ненавидит N…, виновного в какой-то мнимой несправедливости по отношению к ней; стало быть, она сознается судьям в том, что убила N… из мести. И все поверят ей». Негодяй прекрасно рассудил; всё, что он предусмотрел, в точности осуществилось [516]. К несчастью для него, двойной чудесной случайности было угодно, чтобы: 1) следственный судья, несколько лет назад пристрастившийся к гипнотизму, был умственно обращен именно в эту сторону и 2) он неизвестным образом узнал, что обвиняемый обычно выступал пациентомподлинного виновника. Это оказалось достаточно, чтобы погубить последнего. Судья сразу же почуял истину; посоветовавшись с компетентным другом, он решил усыпить человека, который впрочем, упорно утверждал, как это и было предусмотрено, что действовал по своей доброй воле, из мести. Уснув, он тотчас же вспомнил о своих предшествующих подобных состояниях, и гнусные, мрачные козни выявились сами собой.
Но гипнотизер мог бы предвидеть эту невероятную случайность. Даже удивительно, что столь решительный преступник не принял мер предосторожности и не внушил немедленное самоубийство фактическому исполнителю деяния [517]. Любой человек сказал бы: «Он убил из мести и покончил с собой из-за угрызений совести».
Даже допуская, что подобный мерзавец «поскупился» бы на два трупа вместо одного — но разве этот человек отступил бы перед еще одним злодеянием? — он, по крайней мере, мог бы внушить своей сомнамбуле, чтобы она не сохраняла никаких воспоминаний в своих последующих загипнотизированных состояниях, и даже убедить ее в том, что ее больше никогда нельзя будет усыпить.
Все внушения, сделанные чувствительному пациенту, сбываются с математической точностью. Даже проистекая из различных источников, они соединяются и сцепляются между собой с неумолимой логикой. Душа сомнамбулы — мягкий воск, затвердевающий под пальцами месильщика; главное для магнетизера — первым приступить к лепке [518]. Следующий эксперимент, в достоверности которого я ручаюсь, служит неопровержимым доказательством этого.
Один молодой доктор из числа моих друзей, не усыпляя мадемуазель Б…, внушением сократил ей мышцы ладони. Я тотчас же попытался вступить с ней в довольно близкий контакт, чтобы вернуть эту судорожно сжатую ладонь в ее нормальное состояние, но тщетно. Пассы, дыхание, внушения, приказания, сформулированные на все лады — напрасный труд!
Выбившись из сил, я сказал девушке: «Усните!» Она стоя, на месте, уснула. Я старательно убеждал себя в том, что весь ее организм находится в моей власти — кроме судорожно сжатой ладони, которая упорно мне сопротивлялась! Меня осенила мысль: «Я разрываю, — воскликнул я, — всякую связь и всякие отношения между доктором и вами!» Тщетно; судорога не поддавалась этим усилиям. С опозданием убедившись в своей беспомощности, я, наконец, разбудил мадемуазель Б…, и доктор подошел к ней, чтобы разрушить первое внушение. Они оба остолбенели: я разорвал всякую суггестивную связь между ними, так что и он, в свою очередь, потерпел неудачу. Далее следует любопытный момент, довольно новый, как я полагаю, для этого эксперимента: мне пришлось вновь усыпить мадемуазель Б… и восстановить связь между нею и моим другом, чтобы он смог, наконец, расслабить эту упрямую ладонь.
Когда мы задумываемся об относительном всемогуществе, которое, благодаря Месмеру, может обрести первый встречный над некоторыми пассивными или боязливыми натурами, мы порой испытываем искушение высказать суровое суждение об этом человеке, граничащее с несправедливостью. Говорят о скверном подарке, преподнесенном человечеству этим знаменитым медиком, легкомысленным вульгаризатором науки, которой следовало бы заниматься так, как некогда занимались ею жрецы, и которой религиозная древность обучала, к тому же, своих адептов в крипте мистерий, в тени алтаря, где боги проявляли свое действительное присутствие שכינה, Шехина, в самом средоточии Сияющего света אין סוף אור, Айн-Соф-Аор. В эту сакральную атмосферу никогда не проникал дракон низшего Астрала. Там были неведомы миражи иллюзорного עשיה, Асия — и даже снаружи святилища алчные ларвы убегали в испуге при виде тех, кто хотя бы раз пересек учетверенный мистический круг Завета. Последние несли знак на своем челе; их духовно возродило крещение огненным принципом. С тех пор они могли уйти, покинуть Мемфис или Фивы и вернуться к себе на родину… Врачеватели душ и целители тел, они чувствовали, что им поручено Свыше распространять в мире непосвященных вечно чистое и благотворное излучение этого пламени, чей охранительный очаг незримо теплился в глубине скинии.
Увы, сегодня вездесущая астральная ложь обволакивает нас в своем бурном потоке; кадуцей Гермеса и Эскулапа превращается в руках злых людей в истребляющий меч, если только он не становится палочкой самой низменной и мерзостной гоэтии. О, чудодейственная палочка! Поднявшие тебя ученые неловко обращаются с тобой и доходят даже до отрицания твоего существования, пока ты еще сияешь в их руках…
Это потрясающее могущество, которое некогда становилось уделом высших посвященных, после того как они — глубоко признательные и возвышенные даже в своем унижении — зажигали атанор в тайных лабораториях алхимиков-розенкрейцеров средневековья и Возрождения (Иехиилов, Авраамов-иудеев, Парацельсов, Фладдов и Ван Гельмонгов), было полностью обесчещено при посредничестве Месмера, вульгаризатора, отдавшего его в невежественные, неумелые и извращенные руки.
Был ли Месмер интуитивным первооткрывателем или посвященным — вот в чем вопрос. В первом случае, даже несмотря на недочеты и неувязки его системы, он был замечательным изобретателем, и, по справедливости, на него нельзя возлагать ответственность за те злоупотребления, к которым должно было привести его открытие. При другом предположении он был великим преступником, предателем и осквернителем.
Для того чтобы Магнетизм был благотворным, он должен был оставаться скрытым. Но в нынешнем положении нам отступать некуда: возможно, было бы лучше, если бы посвятители вообще не предпринимали подобного разглашения; но, в конечном счете, они сказали либо слишком много, либо слишком мало: пусть же они говорят, раз уж не сумели смолчать.
Если Магнетизм в настоящее время не будет обнародован в своем подлинном свете, он неизбежно вызовет страшный кризис в нравственной сфере: если вечная проблема свободной воли разрешится отрицательно, то мы увидим, как душевный компас начнет резко колебаться и утратит свою нормальную ориентировку. Наконец — предзнаменование больших космических катаклизмов — понятия Зла и Добра вновь будут смешаны.
516
Где мы прочитали рассказ об этом деле? Нам так и не удалось этого припомнить. Поэтому мы приводим его, вовсе не ручаясь за достоверность. Как бы то ни было, ни один сколько-нибудь искушенный экспериментатор не оспорит возможности этих фактов, а также логику и правдоподобие их последовательного развития: они сами по себе могут служить основой для аргументации
517
Пусть нас не обвиняют в неблагоразумии и легкомыслии, под тем предлогом, что мы показываем, как подлинный виновник мог бы помешать судебному преследованию и даже навсегда обеспечить себе безнаказанность с помощью нового преступления. Мы, несомненно, совершили бы непростительную ошибку, использовав подобным образом теорию внушения, если бы она не стала общим местом, даже среди невежд. Слава Богу, на нашей совести не лежит вины в том, что мы бросили это грозное оружие в руки первых встречных; но, в конце концов, поскольку это разглашение — свершившийся факт, пусть не говорят нам о соблюдении меры. В нынешнем положении замалчивание стало бы лицемерной и тщетной мерой предосторожности, глупой и показной осмотрительностью, невыносимым кокетничаньем добродетели.
518
Считалось, что абсолютный характер теории внушения можно опровергнуть, настаивая на чудесном и порой непреодолимом сопротивлении, которое оказывает аморальным и преступным внушениям честная совесть, с детства приученная к Добру. Это возражение легко снять. Что такое в действительности образование (эта нравственная «ортопедия»), если не целая