«Да зачем же ты, собственно, пожаловал, братец мой?» — спрашивал ответно взгляд Благонравова. Он смутно подозревал, что тот пришел не иначе как денег просить. И все же надеялся, что не денег. Уж очень не хотелось отказывать. Но если будет просить на какой-нибудь новый журнал, как же не отказать? Ведь опять прогорит в два счета. Не коммерческий же человек!
Наступило молчание. Оба ощутили от него некоторую неловкость.
Карагацци вздохнул:
— Александр Алексеевич!..
Он не собирался объяснять, на что ему деньги потребны. Думал сказать только, что вот, дескать, три тысячи необходимы позарез! К родственникам обращаться не могу. Прошу тебя: поручись за меня перед банком. И, вероятно, за этим воспоследовал бы вежливый и любезный, но решительный отказ.
Но вышло все иначе. Едва он начал рассказывать Благонравову о цели своего визита, как его вдруг прорвало, понесло, без всякого понуждения со стороны взял человек да и выплеснулся со всей окровенностью, с волнением, с беготней между шкафами, с хватаньем себя за голову, с горькими и радостными слезами. И этой своей откровенностью он Благонравова задел за живое. Тот взволновался, не зная, кем считать его — дураком или героем, жертвой или счастливчиком. Ведь какой мерой мерить — так и эдак подходит.
Но вместе с тем в этих отчаянных колебаниях, в этой беготне, в этом стремлении удержаться между двух стульев Благонравов уловил нечто, ему до боли в сердце знакомое. Он, как в зеркале, увидел свое собственное смятение и, поняв это, твердо сказал себе: баста! Надо решать. Надо решать окончательно! И решил!..
— Послушай, Виктор Аполлонович, — сказал он, наливая воды разволновавшемуся Карагацци. — Но как же ты дальше-то думаешь? Ну, профукаешь ты свои семь или сколько там тысяч… А дальше-то как?
— Ах, дальше, дальше! Об этом еще будет время подумать!
— Время, оно… Время летит, знаешь! Не успеваешь оглядываться! Ну, если уж тебя эта твоя поэтесса так схватила за душу… Я понимаю, тут никуда не денешься!.. Но, может быть, лучше прямо и решительно порвать с женой, а с нею вступить, так сказать, в гражданский брак? Это сейчас в обществе принято… Сжечь, так сказать, корабли!
— Сжечь корабли?
— Да. Сжечь корабли!
Карагацци снова заметался.
— Ах, если б я мог сжечь корабли! Если б у меня только хватило на это сил! Но я чувствую, что не смогу это сделать!.. Ты меня выручишь, Александр Алексеевич?
— Да выручу, конечно, выручу…
6
— Pas des lettres, monsieur[16]…
Яша в сердцах плюнул мысленно. (Не плевать же в самом деле на блестящий натертый паркет Главного почтамта Парижа?) Редакция упорно молчала, не высылая не только гонорара, но даже коротенького отзыва на статью. Хотя бы из вежливости ответили, мерзавцы этакие! А если б он сидел без гроша? Если б в этом заключалась последняя надежда его? Он так живо вообразил себя стоящим на столе и привязывающим веревку к потолочному заржавленному крюку, что стало невольно жутко и жалко себя до чертиков.
«Пустяки! Все к лучшему! Не хотят, ну и не надо! Жаль, что пропала рукопись, а впрочем, черт с ней! Можно написать заново! Первый блин комом — это всегда так бывает, таков закон! Можно еще попробовать. Только надо будет взять пошире: обзор театральной жизни Парижа или вернисажи Парижа! Или про авиаторов что-нибудь? Перелет через Ла-Манш — это такое событие мирового значения! И живые впечатления будут очень ценны для любой газеты! А этому подлому «Новому времени» — шиш я пошлю! Пусть облизываются!» — утешал себя Яша на пути к остановке автобуса.
Утешения эти оказывались для него настолько убедительны, что, стоя на остановке автобуса, он улыбался, покачивался, заложив руки в карманы, в такт грустного военного марша, доносившегося откуда-то издали. Автобус задерживался. Вместе с Яшей его поджидал какой-то господин в цилиндре и в модных штиблетах с пуговками. Он покачивался на высоких каблуках и, топорща верхнюю губу, с наслаждением принюхивался к своим пушистым усам. Вид у него был совершенно беззаботный и счастливый. Это райское существо с бутоньеркой на лацкане сюртука непроизвольно копировало, слыша ту же мелодию, все Яшины движения, выражало то же самое довольство собой и ленивую уверенность, что жизнь и дальше будет нести его на стрежне благополучия. Яша как бы увидел обоих со стороны и так остро почувствовал комический смысл совпадения, что не удержался от смеха. Ему пришла в голову дерзостная мысль о том, что мог бы сам сочинять и снимать комические фильмы. Он уже видел великолепное начало: фат с бутоньеркой и тростью и оборванец, бессознательно копирующий его движения. Оба не замечают друг друга. Подъезжает автомобиль. Фат важно садится на роскошное сиденье. Оборванец незаметно пристраивается, прицепясь на заднем выступе. Фат важно закуривает сигару, оборванец достает из кармана подобранный на дороге окурок…