Он вернул юнге листок и буркнул:
— Переведи.
— Йес, сэр! — сухо ответил парень и перевел: — «Я жив, не беспокойся, все хорошо…»
Юнга Чейзу определенно нравился.
— Фор уайф?[19] — спросил он, хотя и заранее знал, что тот скажет в ответ:
— Ноу, сэр! Фор май мазэр…[20]
Чейз одобрительно кивнул, почти дружески глядя на парня:
— Райт, олбой![21] — Он хлопнул его по плечу, взял с полочки чистый бланк и отошел к свободной конторке. Обмакнул перо и задумался, размышляя, как написать покороче. Он посылал телеграмму в Портленд, тоже матери — единственному близкому своему человеку во всем этом огромном страшном мире, разделенном ревущими просторами вод. Он сообщал ей, что в связи с падежом овец в Трансваале цены на шерсть будут расти. Старушка играла на бирже, правда осторожно и расчетливо, довольствуясь малой добычей. Но много ли надо старушке?
Когда Володя вышел из помещения телеграфа, было уже темно.
По пустоватой площади перед гаванью торопливо пробегали тонконогие черные фигуры с большими связками зелени на головах. Воздух был насыщен прекрасным запахом свежей мяты, должно быть содержавшейся в этих связках. Портовые фонари и сигнальные огни пароходов сливались с небом, наполненным сигнальными огнями других миров. Незнакомые созвездия ярко сияли во тьме. За последнее время Володя уже присмотрелся к ним, узнал в высоте яркий ромб Южного Креста, низко над темными крышами отыскал Сириус, соперничающий с Венерой в яростной силе свечения…
— Хеллоу, мэйт! — окликнула его темная девушка с лицом, почти неразличимым во мраке. — Ай эм свит вэри мач…
— Ноу! Сэнкс!.. — Заврагин покачал головой и, глубоко вдохнув еще стоящий в воздухе чистый аромат мяты, пошел через площадь к причалам.
11
Проклов чувствовал, как кто-то сзади жесткими руками схватил его за голову и, больно выворачивая шею, стал валить наземь.
— Бра-атцы! Сюды-ы! Скорея-я! Вяжи!
Бородатый, в рыжем, пахнущем псиной тулупе, навалился сверху, упираясь локтем в лицо, заламывая руки, другой кто-то шарил по телу.
— Вр-решь! Ах ты!.. Ребята, ливольверт! — торжествующе и тонко закричал тот, разрывая карман.
«Хана!» — с тоской подумал Проклов, перестав сопротивляться. Кто-то ударил его сапогом в лицо.
— Ах, са-аба-ака! Ах, мра-азь подзаборная!
Наташа бросила бомбу так, как они договаривались. Но то ли сорвалось с руки, то ли не хватило сил добросить пятифунтовый сверток до саней. Бомба разорвалась под лошадьми в трех шагах от бросавшей. Проклов видел, как ее хлестнуло огнем и отбросило на тротуар. Санки развернуло и стукнуло о телеграфный столб. В окнах двухэтажных домиков, теснящихся вдоль Госпитального переулка, выбило стекла. Послышались вопли. Гершельман не пострадал. Проклов видел издали, как генерал поднялся в санках, наклонясь над кучером, схватившимся за лицо. Адъютант князь Оболенский, выпавший было из санок, сразу же поднялся, подбирая на снегу слетевшую фуражку и теряя ее снова. Пахло горьким нитроглицериновым дымом.
«Стрелять в упор!» — мелькнуло в голове Проклова. Он бросился к Гершельману, но тут на него навалились…
Перевернули лицом в снег, закручивая за спину руки. Сверля мозг, верещали полицейские свистки.
Кто-то лающим от злой радости голосом громко кричал:
— Второго пымали, ваше превосходительство! С револьвером!
— Да чо вязать! Вбивай его вземь, ребята!
И снова сапог с маху ударил Проклова под ребра.
Тр-р-ль-рль-р-ль!..
— Отступи-и! Ра-раз-зайди-ись! Не тр-ронь!
Проклова разбудили голоса. Кто-то бранил его язвительно и сердито, близко в самое ухо выкрикивая площадные слова. Он сел, оглядывая узкую камеру, освещенную тусклым светильником, заточенным решеткой над железной крашеной дверью. В камере никого не было. Он был один, а голос язвил и смеялся над самым ухом:
«А, проснулся! Подохнешь теперь в петле! Так тебе и надо! Мерзавец ты!»
«Ну он-то не виноват! — возразил второй голос. — Что уж его бранить?»
«Кто же виноват? Сам во всем виноват, скотина этакая! Хоть бы проверил, сможет ли она добросить!»
«Он проверял…»
«Проверя-ал! — голос разразился длинной и отвратительной бранью по адресу Проклова. — Облегчил себе задачу, выбрал…»
«Ну что же, все люди имеют слабости… — возразил второй голос, видимо сочувствующий ему. — Что уж на одного-то валить?»