Услыша доклад о том, что тот геройски погиб при исполнении служебного долга на полустанке Свищево, Николай покачал головой и сказал строго:
— Вы хорошенько проверьте, пожалуйста, все обстоятельства этого печального события и проследите, будьте добры, чтобы виновные не ушли от наказания. — И добавил, пожимая плечами в полковничьих золотых погонах: — Странно! Почему-то несчастные случаи последнее время происходят именно с теми людьми, на которых мы могли бы рассчитывать!..
Поэтому вскоре после пасхи, как раз на радуницу, когда, по русскому православному обычаю, полагается поминать умерших, на Свищево нагрянула другая комиссия, во главе со статским советником Литвяго, которого, говорили железнодорожники, на Фонтанке специально держат на цепи и кормят сырым мясом!
Литвяго первым делом спросил:
— Пломба была?
Ах, не бы-ыло?.. Ну что же, это хорошо… Телеграммы посылали с просьбой убрать вагоны?.. Ну-у, голубчики! А по неисполнении сей просьбы в более высокие инстанции обращались? Нет? А был ли составлен акт об обнаружении не полностью выкачанного бензина? Тоже нет? Преступное небрежение к служебным обязанностям, халатность и упущения! А почему у фонаря на третьей стрелке треснувшее стекло? А почему такая безобразная, гнусная надпись на переезде? А отчего? А как?..
Словом, теперь уже тайный советник Петр Николаевич Думитрашко перед Крыловым поучительно пальцем не стучал, укоризны ему не выговаривал. Говорил с ним начальник дистанции по-приятельски, вздыхая и разводя руками. Выходило из его слов, что Крылову надо поскорее в отставку… И давай бог ноги! На пятом десятке лет без средств, без места, без надежды на место. И пенсия — тю-тю!
25
В 1907 году в Париже было две тысячи улиц. Если б растянуть их в длину, они далеко перешагнули бы границы Франции, достигая Вены или Мадрида. Тридцать с лишним красивейших в мире мостов и три десятка знаменитых площадей вплетались в эту большую мощеную дорогу, кружащую и петляющую у подножия высочайшего из сооружений Старого Света — ажурной стальной башни, всемирно признанного символа цивилизации, достигшей расцвета.
Четыре миллиона человек жило тогда в Париже. Они заполняли поезда метрополитена, катались в фиакрах, носились в шумных моторах, извергающих клубы синего дыма, изготовляли изящнейшие вещи, ткали прелестные полотна, шили изумительные платья, составляли волшебные духи, бродили по вернисажам, заполняли залы семидесяти пяти театров, губили себя в капищах разврата, читали газеты, сходили с ума, кончали с собой… Все было подсчитано в процентах и суммах.
Как на огромных весах уравновешивались здесь горе и радость, богатство и нищета, порок и достоинство. Апаши уравновешиваются ажанами в пелеринах и круглых шапочках. Проститутки — добропорядочными женами и безгрешными девственницами. Богатые бездельники — честными трудягами. Честолюбивых политиканов уравновешивают бездумные прожигатели жизни. Рантье и банкиров — бродяги, живущие под мостами. И неизвестно, кто из них счастливее под небом этого города, сияющего ночью как огромная электрическая звезда, по милости божьей упавшая на землю.
Из этих четырех миллионов почти половину миллиона составляли иностранцы, привлеченные благоуханием земного рая. Их присутствие тоже уравновешивалось. Мощные военные форты с грозными пушками окружали Париж. Горе тому безумцу, кто посягнет на мед этого человеческого улья, на бронированные соты банков, куда сыплются с тихим звоном соверены и доллары, червонцы и кроны, драхмы и гульдены, пезеты и лиры, марки, иены, рупии, таэли, боливары…
Все это Яша вытянул из словарей и справочников, которые бросился штудировать сразу же по приезде, складывая в уме грандиозные обзорные статьи, посвященные великому и прекрасному городу, которому многие пророчили будущность мировой столицы. Каждое утро он забегал на почтамт, совался в ажурное оконце с золотой надписью «Poste restante» и вежливый чиновник с прилизанным пробором посредине маленькой круглой головки ласково отвечал:
— Pas de lettres, monsieur…[8]
Он уже разочаровался ждать, махнул рукой, целую неделю не заходил, как однажды, пробегая мимо, зашел, безнадежно спросил и, к своему удивлению, получил большой твердый конверт с грифом самой влиятельной русской газеты.
В редакциях двух других газет секретари только посмеялись над Яшиным нелепым предложением и выбросили его письма в корзину, но в этой, по какой-то ошибке, оно попало на стол самому издателю — вздорному старику, способному принимать неожиданные решения, смотря по тому, злословили сотрудники, какая вожжа под хвост попадет.