Де Плезиан вздыхает, глаза его опущены, чело отуманено заботой — он великолепно разыгрывает мучительное смятение и замешательство. Наконец он решается:
— Ну вот! Я приехал сюда из Пуатье. Видел, что там происходит, и могу с уверенностью сказать, что в ближайшее время монсеньор папа не властен защитить вас. Король, господин наш, держит его в полной зависимости. Орден будет осужден. Это уже решено. Однако Климент V добился уступок в самом главном; он оставляет за собой право определить, какая участь ожидает сановников ордена. Он выслушает вас лично, где-нибудь за пределами королевства, в полном спокойствии, когда момент покажется ему благоприятным. И тогда, без всякого сомнения, он восстановит вас в правах и возвратит вам имущество. Это лишь вопрос времени и терпения. Итак, для вас, сановников, сейчас важно оставаться в стороне от всего, что готовится, не привлекать к себе внимания, дать о себе забыть. И умоляю вас, подтвердите прежние показания, чтобы на вас не обрушилась месть короля! Оберегая себя, вы даете ордену единственный шанс выжить.
Жак де Моле берет руки рыцаря в свои и долго жмет их, не говоря пи слова.
Три кардинала уютно устраиваются в большой зале крепости, служившей одновременно залой для приемов и капеллой. Правда, капелла отделена от остального помещения занавесом. Узкие окошки дают мало света, зато не пропускают внутрь палящий зной. Покрытые дорожной пылью, вспотевшие прелаты со вздохом облегчения опускаются на дубовые скамеечки, кладут руки ладонями книзу на стол, накрытый белой скатертью, и ждут, чтобы им подали прохладного вина. На табурете, широко расставив ноги и уперев руки в бока, угрюмо сидит Гийом де Ногаре и смотрит на кардиналов неприязненным взглядом, который всегда появляется у него в присутствии духовных лиц. А Гийом де Плезиан хлопочет возле Ландольфо Бракаччо, единственного нефранцуза в папской делегации. Двое других, Беранжер Фредоль и Этьен де Сюизи, полгода назад уже выясняли, как вела допросы инквизиция. Представленный ими доклад был очень благоприятен для тамплиеров, которые в их присутствии все до единого отреклись от своих прежних показаний. Кардиналы уверены, что их теперешний приезд— простая формальность и что сановники ордена, явившись сегодня на допрос, лишь снова повторят уже однажды сказанное. Поэтому они не очень-то спешат встретиться с тамплиерами и, весело выпив кубок-другой туренского вина, велят подать завтрак. Но Гийом де Ногаре смотрит на дело иначе,
— Мне очень жаль, — говорит он, — но Жак де Моле уже здесь, в коридоре. Это обремененный годами, усталый человек. Было бы жестоко заставлять его ждать.
Разочарованные прелаты дают писцам знак приготовиться и приказывают ввести великого магистра. Этьен де Сюизи встает, приветствуя входящего. Он поражен бледностью старого тамплиера и ласково улыбается, желая подбодрить его. Но Жак де Моле вдруг бросается к ногам кардинала и просит отпущения грехов.
— Я вам солгал, монсеньор! Ради спасения души моей заклинаю, простите!
Кардинал недоверчиво смотрит на тамплиера, уста которого молят о прощении, а глаза не выражают ничего. Он похож на лунатика. Два других кардинала подходят ближе, явно пораженные этой неожиданной сценой. Беранжер Фредоль наклоняется к великому магистру:
— Значит, вы признаете, что при посвящении в орден тамплиеров отреклись от Христа?
— Я отрекся от изображения распятого Христа и плюнул на него, но одними губами, а не в душе!
Теперь спрашивает Этьен де Сюизи: — Что вы хотите сказать, когда уточняете что отреклись от «изображения» Христа?
— Это совершенно ясно, монсеньор. Мне нечего прибавить.
Гийом де Ногаре вдруг встает и громовым голосом спрашивает:
— Поскольку вы, по-видимому, раскаиваетесь в своей лжи, то скажите нам наконец, что это был за идол, которому вы тайно поклонялись?
— Я не намерен отвечать на вопросы этого человека. Ему здесь не место.
Но Этьен де Сюнзи настаивает:
— Я тоже хочу спросить вас об этом идоле, мессир магистр. Был ли он в действительности и что он собой представлял?
— Я никогда не видел никакого идола и ничего о нем не слышал.
Жак де Моле по-прежнему стоит на коленях, опустив голову, явно решив не трогаться с места, Кардинал де Сюизи дает ему отпущение грехов, затем помогает подняться, крепко ежимая ему руку, чтобы хоть как-то расшевелить его. Но магистр не поднимает глаз и уходит, не сказав ни слова.
Такая же сцена произошла с Рамбо де Кароном, командором Кипра, Жоффруа де Гонневилем, приором Аквитании и Пуату, и Жоффруа де Шарне, приором Нормандии. Все они признали, что отреклись от Христа, изображенного на распятии. Двое сознались, что во время посвящения целовали друг друга в непотребные места. Никто из них никогда не поклонялся идолу. Наконец приводят Гюга де Пейро, досмотрщика Франции. Он тоже бросается на колени и умоляет о прощении.
— Но позвольте, досточтимый брат! — говорит ему Этьен де Сюизи. — Полгода назад, обедая с нами, вы горячо защищали свой орден! Вы говорили с убеждением, вам нельзя было не поверить! Возможно ли, чтоб это была ложь?
— Мне ударило в голову вино, которым вы напоили меня за обедом, монсеньор. Я не понимал, что говорю.
— Брат Гюг! — вне себя кричит вдруг кардинал Фредоль, — Не издевайтесь над нами! Когда вы отрекались от своих признаний, в вашем голосе звучала неподдельная искренность! И ведь вы нам подробно объяснили, что эти признания были вырваны у вас под пыткой и что…
— Нет! Нет! — кричит Гюг де Пейро. — То была подлая ложь. Меня никогда не пытали. Никогда! Слышите? Я вас гнусно обманул. Истина в том, что орден греховен и несет справедливое наказание. Мы еретики и идолопоклонники. В Святой земле мы предали христиан, заключив тайные сделки с сарацинами. Мы обокрали господина нашего, короля Франции. Мы…
__ Уведите его!
Кардинал де Сюизи указывает на дверь. Он побагровел от гнева. Досмотрщик Франции снова умоляет:
— Дайте мне отпущение грехов, монсеньор, прошу вас.
__ Какой грех я должен вам отпустить, браг
Гюг? — спрашивает прелат. — Вашу тогдашнюю ложь или ложь сегодняшнюю?
— Сжальтесь, монсеньор…
Де Сюизи дает ему отпущение грехов, затем большими шагами подходит к столу, наливает полный кубок вина и залпом Выпивает его.
Вернувшись в камеру, Гюг де Пейро в изнеможении садится на табурет и долго сидит не двигаясь. Потом он встает, вынимает из-за отворота рукава кремень и начинает яростно царапать каменную стену, выводя неуклюжими буквами: «Взываю к богу и прощений…»
Когда кардиналы доложили папе, что сановники ордена добровольно подтвердили свои первые при-знания, он не выразил удивления. Он просто выпустил буллу «Faciens misericordiam»,[28] где сообщал о гнусностях сановников ордена, которые «в присутствии двуx кардиналов признались в совершении чудовищных обрядов посвящения, а также поведали о других ужасных и позорных делах, о коих папа из стыда желал бы умолчать».
После тягостных Сцен, разыгравшихся в Шиноне, Климент V не мог поступить иначе. И все же кардиналам стало не по себе, когда они прочли текст буллы. Она была датирована 12 августа 1308 года. Значит, эта булла, составленная «весьма туманных выражениях, была написана за неделю до того, как они увиделись с сановниками ордена. Поездка в Шинон была чистой формальностью.
— Защита ордена Храма! Защита ордена Храма! Охрипший голос бальи гулко разносится в коридорах и разом пробуждает узников, лежащих на соломенных тюфяках; ворча, переворачиваются они на другой бок.
24 марта 1310 года, пять часов утра. Через узкое окно ледяной воздух струится в камеру. Брат Пьер де Булонь с трудом открывает глаза, отбрасывает одеяло. Вот он уже встал, неловко роется в куче тряпья на столе, отыскивая свой плащ. Потом заворачивает в чистую салфетку свиток пергамента, стилет, восковые таблички и гусиное перо, заботливо очинённое накануне вечером. Он готов предстать о качестве свидетеля перед епископами, которым поручено вести процесс тамплиеров; но он не доверяет клирикам, записывающим свидетельские показания, а потому решил собственноручно составить небольшую записку и передать ее членам папского трибу нала.