— Справедливость требует, чтобы в этот ужасный день, с последние минуты моей жизни я разоблачил всю низость лжи и дал восторжествовать истине. Итак, заявляю перед лицом земли и неба, утверждаю, хотя и к вечному моему стыду: я действительно совершил величайшее преступление, но заключается оно в том, что я признал себя виновным в злодеяниях, которые с таким вероломством приписывают нашему ордену. Я говорю, и говорить это вынуждает меня истина: орден невиновен! Если я и утверждал обратное, то только для прекращения чрезмерных страданий, вызванных пыткой, и умилостивления тех, кто заставлял меня все это терпеть. Я знаю, каким мучениям подвергали рыцарей, имевших мужество отказаться от своих признаний, но ужасное зрелище, которое мы сейчас видим, не может заставить меня подтвердить новой ложью старую ложь. Жизнь, предлагаемая мне на этих условиях, столь жалка, что я добровольно отказываюсь от сделки.
Один из сержантов бросается на Жака де Моле и тащит его назад. Другой затыкает ему рот рукой. Бывший великий магистр отбивается. И вдруг раздается еще один голос. Жоффруа де Шарне в свою очередь защищает упраздненный орден: «Мы рыцари Христа, устав наш святой, справедливый и католический…» На помосте начинается свалка. Лучники становятся цепью, стараясь сдержать толпу: потрясенные речами обоих сановников, парижане вдруг принимают сторону тамплиеров. Вот-вот начнется мятеж. Епископы, прикрываемые войсками, пускаются наутек. Королевским рыцарям приходится обнажить мечи и защищаться. Бывших сановников грубо заталкивают внутрь собора, едва успев отнять у толпы, которая хочет освободить их.
В последнюю минуту Жак де Моле сумел посрамить короля и спасти честь тамплиеров.
Последний акт драмы разыгрывается вечером того же дня, на Еврейском острове, расположенном у оконечности острова Сите, напротив королевского дворца. Жак де Моле и Жоффруа де Шарне, оба в бумажных колпаках еретиков, поднимаются на костер. Епископы, оправившись от испуга, приговорила их как неисправимых отступников к сожжению заживо.
Kaк только солнце исчезает за горизонтом, Филипп Красивый, устроившийся па балконе западной башни дворца, медленно поднимает руку, словно приветствуя громадную толпу, собравшуюся на берегах Сены. Это злак палачу. Пылающие факелы со свистом вонзаются в вязанки хвороста. Языки пламени озаряют ночь. И вдруг из костра в последний раз доносится голос. Голос ужасающий, нечеловеческий:
— Папа Климент! Король Филипп!.. Не пройдет и года, как я вызову вас на суд божий!
Слова, раздающиеся из пламени, превращаются в нечленораздельные вопли. Тысячи людей внимают им в глубоком молчании.
После того как две недели спустя умер папа и после смерти короля, последовавшей в ноябре того же года, они будут утверждать, что слышали голос Жака де Моле.
10. ПЕТИО
Итак, не побоимся сказать: процесс Петио, который начался 18 марта 1946 года после полудня в парижском Дворце правосудия, был самым крупным спектаклем после процесса над маршалом Петеном. Подумать только, входные билеты в зал суда продавались даже на черном рынке!.. Повсюду давка, толкотня, зал полон, публика в нетерпении. Наконец входит оп, чудовище, доктор Сатана, как его теперь называют. Входит, подобно популярному актеру, и тут же он поднимает руки, за которые его держат два идущих с обеих сторон стражника. Доктор Петио хочет, чтобы ему освободили руки. Так и есть! Его освобождают от наручников! И вот с торжествующей улыбкой он подходит к скамье подсудимых, снимает пальто в крупную клетку, тщательно складывает его и поворачивается к фоторепортерам. Спектакль можно начинать… И какой спектакль!
Петио обвиняется в убийстве двадцати семи человек, да-да, двадцати семи! Смуглый, худощавый, он обводит черными глазами, глазами гипнотизера, толпу, которая пришла сюда ради него. Ослепленный магниевыми вспышками, Петио заслоняется, а потом вдруг восклицает:
— О, господа, какие страсти! Мы же не в Альгамбре![31]
Тон задан. Этот необычный убийца становится столь же необычным подсудимым. На протяжении всего процесса on будет дерзко вступать в пререкания, язвить, наносить оскорбления. И временами люди будут забывать о его ужасных преступлениях, о чемоданах, поднимающихся за его спиной горой до самого потолка. Чемоданах всех тех, кто отправился в путь без возврата после встречи с ним, доктором Сатаной!
— Ушиуов Иоахим, Ван Бевер Жан-Марк, Хотэн Денис…
Секретарь суда зачитывает длинный список тех, кого больше никто никогда не увидит:
— …Гриппэ Жозефина, Дрейфус Иван…
И тут Петио, который, казалось, дремал, поднимается и кричит:
— Я не Желаю, чтобы меня представляли здесь как виновного!
И снова головы присутствующих поворачиваются к подсудимому: какой взгляд! Устремленный из-под огромного лба и угольно-черных бровей, он завораживает, гипнотизирует. Именно так. Гипнотизирует, как змея свою добычу. Секретарь суда закончил чтение ужасного перечня: двадцать семь жертв, из них пятнадцать евреев и евреек, четыре сутенера, четыре проститутки, три пациента доктора Петио и один неопознанный труп. Эта бойня, эти жертвы всесожжения были обнаружены совершенно случайно два года назад. Однажды, в марте 1944 года, мужчина, живущий по соседству с элегантным частным особняком в XVI округе Парижа на улице Сюер, сообщил о том, что из трубы особняка валит дым, странный дым с нестерпимым запахом.
Полицейские и пожарные взломали дверь и обнаружили в подвале раскаленный докрасна, гудящий очаг. Вокруг были разбросаны человеческие останки: руки, ноги, черепа… А сбоку яма с негашеной известью. И в доме никого.
Но кто же зажег этот дьявольский огонь? Кто убийца? Дом принадлежит некоему доктору Петио. Помещения тщательно осматривают и рядом с приемной обнаруживают странную треугольную комнату с толстыми степами, оклеенными обоями; в одной из стен проделана дыра, которая позволяет снаружи видеть все, что происходит внутри комнаты. Комната напоминает тюремную или (почему бы и нет?) газовую камеру. В то время как полицейские проводят предварительный осмотр, к дому подъезжает велосипедист и заявляет: «Я брат владельца этого особняка». Он тоже осматривает все, потом подходит к полицейскому: «Это связано с Сопротивлением! Поймите, я рискую головой!» Кто он: патриот или ловкий пройдоха? Полицейский не задерживает его. А это был сам доктор Петио… Связано с Сопротивлением! Значит, речь идет о Сопротивлении! Не забывайте, что процесс происходит в 1946 году, а преступления совершены в 1944 году, когда Франция еще была оккупирована. Чтобы лучше понять особую атмосферу этого процесса, напомним также, что Франция, которой через несколько дней предстоит голосовать за новую конституцию, пока еще не обрела покоя и с трудом оправляется от последствий войны.
— Обвиняемый, встаньте!
Председатель суда Лезе известен как вежливый и терпимый человек.
Начинается допрос с целью установления личности подсудимого. Петио отвечает не торопясь, чуть насмешливо. Председатель суда заводит разговор о детстве, которое Петио провел в Жонпьи и Осере, а потом добавляет:
— По окончании войны 1914 года вы были помещены в психиатрическую лечебницу, а затем уволены из армии по причине врожденного слабоумия…
Петио прерывает его:
— Но я получил отличную оценку за диссертацию по медицине.
Вот уж настоящий парадокс. Сумасшедший, если он действительно сумасшедший, одновременно предстает и как яркая личность, популярный врач, любимый клиентами, врач бедняков. Да-да, он умел привлекать к себе горячие симпатии. В департаменте Йонна его избрали мэром и даже членом департаментского совета. Но что за странный политический деятель! Председатель приводит некоторые удивительные факты: доктор Марсель Петио ворует электроэнергию, крадет кресты с кладбищ…
Председатель суда:
— По словам домовладельца, вы человек неуравновешенный.
Петио снова поднимается:
— Неправда! И если начинать с этого, то это плохое начало!
В публике смех. Когда он стихает, председатель продолжает допрос. В Вильнёве-сюр-Йонн происходили события куда более серьезные, нежели кража креста: что сталось, например, с Луизеттой, служащей и любовницей Марселя Петио, непонятно куда вдруг исчезнувшей? Обвиняемый приходит в волнение, спорит, язвит.
31
Альгамбра — дворец (XIII–XIV вв.) мавританских властителей на восточной окраине Гранады в Испании. Часть старинных башен и строений раньше служили помещениями для каторжников и государственных преступников. В зале Абенсеррагов до сих пор показывают кровавые пятна, оставшиеся после ужасной резни, которую устроил здесь султан Боабдил.