Теперь очередь последнего из четырех сержантов, Мариуса Шарля Бонавентура Pay, двадцатилетнего южанина родом из Экс-ан-Прованса, Как и следовало ожидать, он отказывается от своих показаний с той же твердостью, что и его товарищи. Карбонарии? Он ничего не знал… Заговор? Да его и в помине не было… и его тоже заставили написать показания под диктовку, угрожая расстрелом.
Следующим допрашивают сержанта Гупийона, который донес на своих товарищей военным властям и этим опорочил данные ему при крещении два славных имени — Цезарь Александр. Ему явно не по себе в присутствии своих бывших друзей. Его, Гупийона, несомненно, мучает совесть, и он пытается как-то загладить свою вину. Ну да, он говорил о заговоре, но ведь он совсем не был в этом уверен. К тому же никакого заговора и не было.
При взгляде на обвиняемых, этих четырех гонцов, которые без оглядки бросились в нелепое предприятие и теперь, как школяры, застигнутые на месте преступления, упорно пытаются опровергнуть очевидное, расследуемое дело представляется просто неразумной затеей.
Сидящие в зале сосредоточенно молчат, будто размышляя над клятвой, которую дали юные карбонарии.
Отныне на четырех сержантов уже нельзя смотреть как на легкомысленных людей, которые взялись задело, не соразмеряя его со своими возможностями. Они знают, на что идут; отказываясь отвечать на вопросы и назвать своих руководителей, они совершенно сознательно рискуют головой.
Пятое сентября 1822 года, среда. Заканчивается четырнадцатый день процесса о заговоре в Ла-Рошели.
В течение двух минувших недель перед судом прошла целая вереница свидетелей. Они не смогли добавить ничего сколько-нибудь существенного, и весь собранный фактический материал представляется путаным и а то же время безобидным.
Лишь 29 августа, на десятый день процесса, дело принимает серьезный оборот. Господин де Маршанги произносит обвинительную речь.
Луи-Антуан де Маршанги, родившийся в 1782 году, заместитель прокурора во времена Империи, опубликовал в 1813 году восьмитомный «Поэтический сборник» — старомодный стихотворный хлам, который некогда пережил свой час славы. Но в карьере этого представителя судебной власти было одно темное обстоятельство, бросавшее тень на его музу: его прежний бонапартизм. Правда, после того как он обнаружил в себе пылкие роялистские чувства, у Бурбонов не было прокурора более неумолимого, чем Маршанги. Совсем недавно он продемонстрировал свой ярый легитимизм, с необыкновенным пылом выступая против Беранже, преследуемого за крамольные песни.
Обвинительная речь по делу юных четырех сержантов была безжалостной. Этот борзописец Маршанги предварительно изложил свою речь на 196 страницах. Выступление прокурора состояло из бесконечных рассуждений в высокопарном стиле; оно было, однако, опасно тем, что в нем содержалось требование смертной казни для четырех молодых людей.
— И если преступный комитет, подготавливавший государственный переворот, был создан в Париже, — с пафосом закончил прокурор, повернувшись к присяжным, — то здесь же в Париже найдутся честные и мужественные люди, которые, истребляя орудие заговора, докажут, что в столице лилий[36] еще живут любовь к справедливости и верность трону…
Пока прокурор зачитывал обвинительное заключение, старший сержант Бори спал.
На следующих заседаниях заслушивались защитительные речи адвокатов. Главной была речь господина Мерилу, адвоката сержанта Бори. Ни для кого не было секретом, что Мерилу, как и некоторым из его коллег, было далеко не безразлично, какое направление примет судебное разбирательство. Было общеизвестно, что он входил в «высокую» венту общества карбонариев и являлся одним из руководителей Бори и его товарищей. Достаточно одного слова его подзащитного или кого-либо из друзей Бори, и Мерилу сам оказался бы на скамье подсудимых. Именно Мерилу, равно как Лафайета и некоторых других либеральных депутатов, спасают сейчас Бори и его товарищи своим молчанием, которое может стоить им жизни. Это известно всем, и со смешанным чувством недоумения и негодования публика присутствует на необычном спектакле, где адвокат защищает клиента, который гораздо менее виновен, чем он сам.
Поэтому господин Мерилу выполняет свою задачу с чрезвычайным усердием. Он обращает особое внимание на пункт, к которому будут возвращаться все последующие защитники. Этот процесс противозаконен, даже скандален, ибо французское право обращает большое внимание на формальный момент: преступления пет, если не начато его осуществление. План заговора, даже если речь идет о государственном перевороте, сам по себе не является преступлением. Да, было восстание генерала Бертона в Туаре и Сомюре, и, возможно, предполагалось, что вента 45-го линейного полка окажет ему поддержку. Но этого не случилось. Поэтому состава преступления нет, и, следовательно, нет оснований для уголовного преследования.
Обращаясь, в частности, к делу сержанта Бори, господин Мерилу напоминает, что во время событий, о которых идет речь, его подзащитный находился под стражей в Ла-Рошели и соответственно не мог принимать в них никакого участия.
В последующие дни заслушивались защитительные речи адвокатов других обвиняемых — двадцать пять речей, в которых, по существу, повторялось одно и то же: преступления не было, поскольку не было перехода от замысла к действию. Значит, обвиняемые не виновны… пи в чем.
Единственную сенсацию вызвало выступление молодого адвоката Шe д'Эст-Анжа, защитника солдата Бишерона, игравшего второстепенную роль в этом деле. Стремясь подкрепить довольно шаткое обвинение, прокурор де Маршанги несколько раз упоминал о хранившихся у Бори кинжалах с двухцветными — наполовину золотистыми, наполовину голубыми — лезвиями; причем он говорил о них так, будто речь шла не о символических предметах, а о настоящем оружии и будто хорошо вооруженным военным в самом деле мог пригодиться этот театральный реквизит.
Картинным жестом молодой адвокат выхватывает из-под мантии кинжал и восклицает:
— Вещь эта перешла ко мне от отца. Он был франкмасоном. Но когда я держу в руках его кинжал, у меня не возникают никакие преступные замыслы, в которых подозревает здесь всех господин прокурор.
И продолжает:
— Какое поразительное несоответствие между грозным обвинительным заключением и этими злополучными обвиняемыми! Да где они, эти страшные конспираторы, угрожающие миру и королевству? Я спрашиваю вас, господа! Посмотрите на них, посмотрите на моего подзащитного, солдата Бишерона.
На какое-то мгновение возникла надежда, что ввиду несостоятельности доказательств обвинение рухнет под напором совместных усилий защитников. Казалось, дело идет если не к оправдательному приговору, то по крайней мере к милосердному вердикту присяжных.
Так бы оно и было, если бы не господин де Маршанги. Но именно теперь старый поэт-бонапартист проявляет себя в полной мере. Он неожиданно поднимается и обращается к председателю суда:
— Я желаю сделать дополнительное заявление. Уже в том, что обвинение делает заявление после защитительных речей адвокатов, есть нечто необычное. Да и по своему объему оно тоже необычно— 50 страниц, то есть четвертая часть обвинительного заключения. В этот день становится совершенно ясным, что представляет собой Маршанги на самом деле: он не просто прокурор, выполняющий свои обязанности, а непримиримый противник, который задался целью погубить обвиняемых и готов пойти на все, чтобы добиться своего.
Обращаясь к присяжным, Маршанги произносит сурово и многозначительно. «Важны не факты сами по себе, — говорит он. — Единственно важным является ваше внутреннее убеждение, и если вы считаете, что возникла угроза существующему порядку, то должны карать решительно, без колебаний».
Затем он возвращается к вопросу о кинжалах. Вопреки здравому смыслу настаивает на том, что кинжалы с разноцветными лезвиями предполагалось использовать в качестве оружия и потому они могут служить вещественными доказательствами начала осуществления заговора. Потом он принимается непосредственно за Бори. Для того, чтобы изобличить его. Да, конечно, Бори находился в тюрьме, но нет никаких сомнений, что он тем или иным способом передавал распоряжения своим сообщникам. И глядя па молодого человека, господин де Маршанги грозно провозглашает: