— Я вернусь через несколько часов, ждите.
Она поднялась по ступенькам, и в нос сразу ударил запах дешевой еды и дезинфекции, которой пытались заглушить дух плесени и гниения. Красивый когда-то пол растрескался, а те места, откуда вылетела плитка, просто залили цементом. Холл был выкрашен в зеленый цвет, на стенах пестрели многочисленные надписи. Нынешние жильцы отдавали предпочтение нецензурным словам.
Идя по длинному коридору, Лиз встретила одетую в черное женщину, закутанную в платок. Та осуждающе взглянула на ее красивый наряд и прошла мимо.
«Добро пожаловать домой», — подумала Лиз. Взгляд женщины снова пробудил в ней дух протеста, который она испытывала, живя здесь. Бегство отсюда было неизбежно, как смерть или налоги.
Квартира 8-А находилась в конце плохо освещенного коридора. Лиз посмотрела на медузу, талисман, охраняющий дом от зла, и уверенно постучала.
Дверь открыл Иаков. Это был мужчина с утомленным бледным лицом, в поношенном черном костюме. На голове — неизменная федора, из-под пиджака свисает молитвенная накидка. Увидев, кто пришел, он на секунду лишился дара речи. Несмотря на густую бороду и пейсы, обязательные для хасида, сразу бросилось в глаза его сходство с сестрой.
Иаков протянул ей руку.
— Я не был уверен, что ты приедешь. Входи.
— Я же сказала, что прилечу первым рейсом, — ответила Лиз, раздосадованная грубым приемом.
— Ах да, помню, ты всегда держала свое слово. Помню, что маленькой девочкой ты была очень упрямой, всегда говорила, что думала, а думала, что говорила. Кажется, твоя привычка сохранилась. Такая уж сестричка Рахиль, — Иаков улыбнулся.
— Твоей сестрички Рахиль больше не существует. Меня зовут Лиз. Лиз Кент.
— Конечно, конечно. — Он облизнул пересохшие губы. — Прости меня… Лиз.
Годы не пощадили брата. Сейчас ему тридцать семь, он на три года моложе ее, а выглядит лет на десять старше.
— Я сильно полысел, читаю в очках, — ответил Иаков, словно прочитав ее мысли. — А ты… ты — красавица.
Лиз решила не давать волю слезам, хотя они уже были готовы хлынуть из глаз.
— У меня нет рецепта вечной молодости. И вообще я чувствую себя, как блудный сын.
— К тому же восставший из мертвых, — усмехнулся брат. — Не каждый день видишь привидения. Ведь отец прочел по тебе каддиш[27].
Лиз кивнула.
— Он грозился это сделать, когда я уезжала.
Она не забыла проклятия отца, хотя с их ссоры, погнавшей Лиз из родного дома, прошло двадцать пять лет.
— Ты — хасидка, а хасидским женщинам не положено иметь образование, — холодно сказал тогда Мойше Кенторович. — Учиться должны только мужчины. Достаточно с нас и того, что ты двенадцать лет ходила в школу, там ты и набралась разных идей.
— Ты прав, именно там я набралась идей, — закричала Лиз. — Бог знает, что в этой квартире уже давно не пахнет никакими идеями! Вы все живете в пятнадцатом веке.
— Богохульница, — вспылил Мойше, — как смеешь ты всуе поминать имя Господа? Завтра же займусь твоей свадьбой. Пусть муж научит тебя уму-разуму.
— Мы живем не в занюханном польском местечке, — она кричала уже во весь голос, — а в Америке двадцатого века. И я не выйду замуж за первого встречного только потому, что так угодно тебе. Черт возьми, отец, я не вещь, которую можно продать на аукционе.
В этот момент в комнату вошла мать, и Лиз умоляюще посмотрела на нее, ища поддержки, но Малка отвела глаза.
— Ты должна исполнить волю отца. Реб Липшиц — очень порядочный человек. Он берет тебя, хотя мы не в состоянии дать приданое.
— Какое отношение имеет Реб Липшиц к моему замужеству?
Отец и мать обменялись понимающим взглядом.
У Лиз было ощущение, словно ее ударили в солнечное сплетение.
— Вы хотите сказать, что уже выбрали для меня мужа и даже не посчитали нужным сказать об этом мне?
— Естественно. — Мойше грубо схватил дочь за руку. — Таков обычай. Отец твоей матери выбрал меня, а я выбрал мужа тебе. Так ведется сотни лет, и кто ты такая, чтобы менять ход вещей?
Девочка до крови закусила губу. Они никогда ее не поймут. Никогда. Если сегодня промолчать, завтра будет уже поздно.
— К черту ваши обычаи, я все равно поступлю в Стенфорд.
— Если ты посмеешь уехать, — отец с такой силой оттолкнул ее, что она едва устояла на ногах, — я прочту каддиш, и мы будем считать тебя мертвой.
Лиз выскочила из гостиной, успев заметить прижавшегося к стене младшего брата, в глазах которого застыл ужас от ее безрассудства и дерзости. В спальне Лиз собирала свои жалкие пожитки, надеясь в душе, что хотя бы мать попытается ее остановить. Но Малка тихо плакала на кухне, Иаков сбежал на улицу, а отец молча сидел в гостиной.