Рассказы эти чуть ли не наизусть знали жители Дараи Гурзиван и Калласаркора, расположенных в ущелье гор Банди Туркестан. Всем было известно, какая участь постигала горянок, насильно увезенных из отчего дома. Хуруфиты пользовались куда большим влиянием среди жителей Майманы, нежели прибывшие из Мешхеда духовники-фанатики.
Некий вольнодумец по имени Харун, мастер ткацкого дела, собирая людей на базарах и в отдаленных кварталах города, беседовал с ними о горестной доле народа.
Говорил он и о том, что бек Майманы, отпрыск царского рода, развратный и порочный человек. Мало того, он грабит ремесленников, сдирает шкуру с землепашцев и чуть ли не каждую неделю посылает в Герат целые отары овец и стада крупного рогатого скота.
Как-то ранним весенним утром, к концу второй недели месяца савур[21], взбунтовавшаяся толпа внезапно хлынула словно стремительный горный поток к старой крепости, где обитал майманский бек. Впереди мятежников с оголенной саблей шел Харун-ткач.
И в этот же день на рассвете шесть верных людей ткача кетменями и лопатами прорыли два хода в задней стене крепости и, засыпав туда порох, подвели к ним фитили. К мятежу присоединились и вооруженные дехкане, их привели старейшины кишлаков из Дараи Гурзива-на. Продавцы из хлебных рядов, ремесленники и грузчики пошли вместе с ними. Если тугаи охватывает пожар, то горит все подряд — и сухое и мокрое: спесивый, жестокий и кровожадный бек дождался своего часа — доведенный до последней степени отчаяния народ выливал свой гнев и страстную ненависть к неправедному правителю. Этот высокий молодой человек ни разу в жизни не сказал никому доброго слова. Высокомерие не позволяло ему разговаривать или общаться с простым людом. Это он считал ниже своего достоинства. И хотя он был молод и высок ростом, у него был огромный, точно арбуз, живот, тонкие ноги и узкие плечи. И этот урод к тому же был сладострастен.
Толпа мятежников подошла к крепости. По знаку Харуна были зажжены фитили. От сильного взрыва обрушилась часть крепостной стены, и в этот проем с шумом и криком ворвались мятежники и зарубили бека саблями в его же спальне. Были зарублены также и несколько телохранителей бека. Разбежались нукеры и есаулы, охранявшие крепость. А к вечеру того же дня мятежники провозгласили Харуна-ткача правителем Майманы.
Но через три недели все дороги к Маймане наводнили царские нукеры, и в полночь бесчисленные отряды конных ворвались в город. На улицах началась резня — мятежников выволакивали на улицы, привязывали к деревьям и тут же убивали. Харуну-ткачу с десятью преданными людьми удалось скрыться в ущелье, неподалеку от Мургаба.
Только позднее дошли слухи о том, что Харун-ткач сбрил свои прекрасные усы, по примеру явмутских туркменов, и скрылся в Астрабаде. Кое-кто утверждал даже, будто он скрывается в Герате и будто они видели его собственными глазами.
Жизнь сына висела на волоске, и Наджмеддин Бухари не находил себе места, ожидая ответа на свои послания в Самарканд к Улугбеку-мирзе. Но ответа не было. Страх и смертная тоска охватили душу старого зодчего. Ни на минуту не прекращал он хлопот. И, вспомнив о великом Лутфи — «властителе слова и языка тюркского…», зодчий, посоветовавшись с женой и дочерью, отправился к нему. Недаром Лутфи считался одним из достойнейших и уважаемых поэтов двора. Горько жалел Наджмеддин, что мысль эта не пришла ему в голову раньше, что он сразу не кинулся искать покровительства этого доброго, всеми уважаемого человека; он знал, что мавляна Лутфи имеет больший вес, чем военачальники, вельможи и влиятельные беки. Молодежь Хорасана любила его газели, чистые точно хрусталь и проникающие в самые глубины человеческого сердца. Родился Лутфи в кишлаке Дехиканар недалеко от Герата, получил образование в суфийской школе мавляны Шахабиддина Хиёбани и был удостоен высочайшего звания «Маликул калом» — «Властитель слова»; слава его столь же велика, как слава Шейха Саади, Ходжи Хафиза, и был он не только великим знатоком и ценителем тюркского языка, но и человеком редкой скромности и доброты. Ему уже минуло пятьдесят — был он высок, худ, смугл, с густыми бровями, римским носом, мягкосердечный и остроумный. Кто не знал его газелей — великолепной любовной лирики? Голову он красиво повязывал белоснежной чалмой, одевался изящно и холил свои усы и бороду. Особенно же прославился он при Шахрухе-мирзе и тогда-то поступил на службу при дворе. Был он также близок с Байсункуром-мирзой и Улугбеком. Любили его прекрасные бейты и царевичи. «Улугбекхану ведома сила Лутфи, ибо стихи его красочные превзошли и Салмандина». Каллиграфы Азхар и Джафар Табризи собственноручно вписали газели Лутфи во многие сборники, переписали и его дастан «Гуль и Навруз». «Диван Лутфи», переписанный в манере каллиграфа Якута, был преподнесен Шахруху-мирзе. Хотя Лутфи и был моложе зодчего Наджмеддина, но они были дружны да и всех людей науки Лутфи привлекал своим обаянием и приветливым обращением. Мавляна Лутфи уже несколько раз заглядывал на стройку медресе Мирзо, которую возводил зодчий в Герате, и подолгу беседовал с Наджмеддином Бухари, входя во все мелочи. Однажды в беседе с зодчим он поделился с ним заветным своим желанием совершить путешествие в Золотую Орду, в Крым, Карабах. Зодчий с восторгом отозвался о газелях Лутфи и книге «Зафарнаме», содержащей более десяти тысяч бейтов, и брал их почитать у Байсункура-мирзы. Низамеддин и Бадия, еще учившиеся в ту пору в школе Мехри Талат-бека, после уроков наперебой читали попавшую в руки отца эту редкостную книгу и даже переписали из нее газели «Узрев твои черные косы…», «Где тот дивный лик…». В семье зодчего Лутфи считался не просто большим поэтом, но и человеком редкой чуткости и доброты. Только в горе человек постигает во всей полноте меру доброты и чуткости другого. И напротив, люди, казавшиеся добрыми и отзывчивыми, сплошь и рядом оказываются холодными и куда девается вся их благожелательность, стоит лишь обратиться к ним за помощью и сочувствием. Словом, зодчий отправился искать покровительства мавляны Лутфи.