— Тогда садитесь рядом с нами, — предложил Заврак.
— Не так-то уж мне хочется сидеть рядом с вами. Просто мне страшно. Вот посмотрите, на вершине бархана стоит див. Смотрите, смотрите, он движется. У меня мурашки по коже бегают. Люди говорят, что нельзя пролить кровь дива, потому что из каждой капли его крови рождается новый див. Это правда?
— И где только вы наслышались всех этих ужасов, госпожа? — рассмеялся Зульфикар.
— Не говорите так, — ответила Бадия шепотом. — Мы ведь ночуем в степи. И все нечистые духи видят нас. А вдруг соберутся и устроят здесь пир. Как известно, пир злых духов приносит беду. Вот они сидят на корточках на самой вершине холма и делают мне знаки. Ох, до чего же страшно. А может, это души тех убитых бродяг?
— Да вы, оказывается, просто трусиха… Ну-ка, смелее, никого тут нет. Может, суслик пробежал или полевка. Неужто нам, не испугавшимся бандитов, трястись при виде полевой мыши! Поговорим-ка лучше о другом. Посмотрите на небо. Это не звезды, а изумруды, правда ведь? Да как их много. И такие красивые. Так и хочется сорвать их.
— И правда, хочется…
Зульфикар обрадовался, что отвлек Бадию, рассеял ее страх. Понизив голос, он начал читать газель:
— «Что же станет с душой, если слез и страданья не будет», — как верно сказал великий Лутфи. Это он про нас, — заметила Бадия.
— Я ведь удостоился счастья видеть господина Лутфи. Он немного моложе нашего устада, высок ростом и худощав. В позапрошлом году мавляна Лутфи приходил к нам. Был на строительстве медресе. Верно? — Заврак взглянул на Бадию.
Бадия молча кивнула. Она думала о том, как пытался отец спасти Низамеддина: обратился к этому знаменитому поэту, но тот не сумел сломить упорство государя и пришел к ним в дом выразить свое сочувствие. Слышала она и о том, что поэт покинул Хорасан. Бадия восхищалась этим человеком, сдержавшим свое слово, не пожелавшим простить государю отказа.
— Господин Лутфи — настоящий друг, — проговорила она. — И этот достойный человек покинул Хорасан. И впрямь на страну накатилась зима и начались холода… Жестокость государя переходит все границы.
— Да и был ли вообще справедливый государь? — спросил Зульфикар. — Чингисхан, Угэдэй-хан, Чигатай-хан, Казан-хан, Туглик Тимур, Кебак-хан, Амир Тимур… кто из них делал добро народу?
— Говорить такое можем лишь мы, ибо в нашей семье был сторонник хуруфитов. А вы, господин Зульфикар Шаши, будьте осторожны, не следует произносить этих слов. Такие речи вели в свое время сарбадары.
— Ну вот, начали со змей и чертей, а кончили владыками, — усмехнулся Заврак. — Давайте уж о чем-нибудь другом. Завидую я этой свинье Гаввасу, храпит себе на всю степь. Вы тут обменивайтесь друг с другом бейтами, а я сосну малость.
— Нет уж, не выйдет! — Бадия схватила Заврака за полу чекменя. — Мы все в одной лодке, и у нас одна жизнь.
— Я всегда говорил, что вы тиран почище Кебак-хана! — недовольно протянул Заврак. — Я ведь чего хотел? Чтобы вы поговорили свободно, хотел, как говорится, проявить свое великодушие. А вы не оценили моего благородного порыва. Ведь кроме джиннов и дивов, царей и змей в мире существует еще и… любовь.
— Господин Нишапури, советую сначала думать, а уж потом говорить, — оборвала его Бадия. Она любила шутки, но не желала переходить границы дозволенного. — Язык мой…
— … враг мой, — подхватил Заврак.
На рассвете отдохнувший арбакеш напоил лошадей, запряг их, и путешественники, наскоро умывшись и перекусив, тронулись в путь.
И снова пески, а дальше за ними настоящие барханы. Чуть остывшие за ночь пески с первыми лучами солнца накалились. Зодчий разбудил дремавшую рядом с ним Бадию и показал ей огромную полосатую змею, свернувшуюся клубком под солнцем. Открыв глаза, Бадия уставилась на змею, и сон ее мигом улетучился.