Ему велели быть терпеливым, словно банальное взросление придаст его кисти четкость.
Весь вечер он мерил шагами комнату, хлестал о-де-ви из бутылки, слушал уличный гам и чувствовал, что стоит на перепутье. Ночь была теплой, город постепенно оживал. Машины и такси вереницей тянулись по бульвару, рокотали моторы. Музыка доносилась из кафе на площади де Ренн.
Карандаш и пастель. Хуже всего, что они правы. Он не знал, как писать, потому что не знал, как чувствовать. Это все образование виновато. В голове слишком много чужих образов, избыток подержанной мудрости. Которая не поможет обрести свою собственную.
В половине двенадцатого Ален сдался. Выпил пива в давке «Куполь», где наткнулся на пару студентов со своего курса, потом компания перебралась в «Джунгли».
Луи работал там, как обычно. Он умудрился раздобыть им столик, втиснутый между уборной и большой засохшей финиковой пальмой. Под дымным конусом света оркестр в белых смокингах наяривал визгливый египетский джаз. На кларнетисте красовался головной убор фараона, повсюду были танцующие — не только на крохотном танцполе, но и на сцене, между столиками, на столиках. Их тени содрогались на потолке, словно демоны, пирующие в аду.
Луи принес кувшин фирменного пунша и предупредил, чтоб не слишком на него налегали, поскольку туда вылили кварту алкоголя из безымянной бутылки. Они сидели, наблюдая за толпой, алкоголь и яд бурлили в их венах.
В столб света шагнул аккордеонист. Оркестр переключился на танго. Ален не умел его танцевать, но помнил, как сестры брали уроки, когда он был ребенком, вышагивая взад-вперед по плоской крыше на задворках их виллы под звуки патефона. Здесь тоже были женские пары, они тесно прижимались друг к другу, щека к щеке, где позволяли па; выпуклости их грудей соприкасались, терлись друг о дружку. И вот тогда он снова увидел русскую девушку.
Она танцевала с блондинкой в красном. Блондинка вела и улыбалась, вышагивая и крутя партнершу на крохотном пятачке, нога скользила по ноге в чувственных sacadas и ganchos.[17] над которыми сестры Алена всегда хихикали.
Один из спутников пихнул его локтем, но он не отрывал глаз. Упругие соски блондинки выпирали под шелковистой тканью. Русская девушка танцевала с закрытыми глазами. На ней были сережки и изящное сверкающее колье.
Ален схватил пробегающего мимо Луи.
— Кто она?
— Блондинка?
— Другая.
Луи прищурился на танцпол, музыка закончилась и пары расходились под жидкие аплодисменты.
— Ах, она. Художница. В мае выставлялась в Бернхейм-Жён. Я видел ее здесь с Фудзитой.
— С Фудзитой?
— Зоя, вот как ее зовут. Зоя как-то-там. — Блондинка повела ее прочь, обняв за плечи. Луи усмехнулся. — Паршиво, да?
Ален курил и смотрел на нее через зал. Есть свои плюсы в том, что тебя засунули за финиковую пальму — можно наблюдать, оставаясь невидимым. Так он и делал. Он наблюдал за русской художницей, пока через час они с друзьями не направились к выходу. Ален хотел было последовать за ней, но на улице компания забралась в такси и исчезла по направлению к бульвару Распай.
Он обманул родителей, сказав, что с учебой все замечательно и что он планирует выставку. Он уверил их, что на этом можно делать хорошие деньги. Отец в ответ урезал ему содержание. Днем он занимался и ходил по частным галереям, особенно когда выставляли Паскина или Фудзиту. По ночам снова торчал в знаменитых кафе, несмотря на туристов, которых в любом случае теперь было намного меньше, поскольку лето кончилось и крах на Уолл-Стрит заставил тысячи американцев поспешить по домам. Он сидел там, по сорок минут пил кофе с молоком; делал наброски, лишь бы официанты не беспокоили его. Потом шел в «Джунгли», чтобы узнать у Луи, не появлялась ли Зоя, но всякий раз напрасно.
— Может, она уехала из Парижа, — предположил он как-то. — Попробуй выяснить, а?
Луи уверял, что нет. У нее студия где-то на Фобур-Сент-Оноре, на Правом берегу. Но это длинная улица, и хотя Ален несколько раз прошелся по ней, он так и не увидел Зою.