В Тунисе арабские девушки были вне досягаемости, а еврейки, которых семья неуклюже подсовывала ему, были слишком порядочными, чтобы забавляться с ними, к тому же их держали в ежовых рукавицах. Пару раз он целовался с француженками, но лишь украдкой, когда никто не видел. Точнее говоря, он целовал их, когда они даровали ему сию честь под воздействием алкоголя и лунного света. За прошлый год в Париже он дважды спал с проститутками, которые вообще не целовались, и еще с высокой американкой по имени Джойс из художественной школы. Родители Джойс имели отношение к театру, и хотя она не была красоткой, было ясно, что она рассматривает любовника как важную часть своего европейского образования. Хотя даже когда они были одни в его комнате, она оставалась странно безучастной и тихой, позволяла раздеть себя, но почти не принимала участия ни в раздевании, ни в том, что за ним следовало. Так что в итоге это напоминало секс с женщиной в коме. От одного вида ее ног, безвольно свисающих с края кровати, он ощущал себя хищником, и даже несколько презирал себя. Не помогало и то, что она липла к нему после, когда они заходили куда-нибудь выпить, голова ее клонилась на его плечо под категорически неудобным углом.
Поцелуи Зои были голодными, ищущими. Для него стало откровением, что он может быть предметом столь чувственной страсти. Как она сказала, все ради удовольствия, и поняв, что других мотивов в их поведении нет, он захотел ее еще больше. Каждая следующая расстегнутая пуговка на ее спине дразнила его. Каждый предмет одежды был рамой для ее гладкой бледной плоти.
Она наблюдала, как он раздевается, радовалась, что всецело завладела его вниманием, хихикала, когда спускала чулки, чтобы обнажить красивые, изящные ноги. Она отвернулась, чтобы снять сорочку, снова повернулась к нему, прикрывая груди руками, и посмотрела выжидающе.
Ален сглотнул. Ему нравилось, как она показывает себя. Это так отличалось от борделей, где все удовольствие доставалось клиенту. С ней он словно делил некую тайну, нечто изысканное и редкое.
— Не так, — сказал он. — Опусти руки на бедра. И немного откинь голову.
Она улыбнулась и послушалась, опустив бедро, как Кики опускала для Мэна Рэя, заглядывая в глаза Алена, как та заглядывала в камеру.
Ее груди были полными и широко расставленными, с выпуклыми, темными сосками. Он осторожно коснулся их тыльной стороной пальцев, повернул ее в одну сторону, потом в другую, чтобы посмотреть, как свет играет на ее теле.
— Я хочу нарисовать тебя. Хочу написать тебя.
Он говорил искренне.
— Не пиши меня, — прошептала она, схватила его ладонь и прижала к губам. — Я привела тебя сюда не для того, чтобы ты меня писал.
Лежа на матрасе, он поймал свое отражение в стеклянном потолке, наблюдая, как Зоя стягивает с него одежду и, широко раскинув ноги, опускается на него, как тело ее целеустремленно движется. А потом она тоже посмотрела вверх, увидела то же, что и он, и улыбнулась, словно это было частью аттракциона — они могут трахаться и одновременно видеть, как трахаются, трахаться и наблюдать, наблюдать и трахаться в таинственном, гипнотизирующем ритме. Пока это не заполнит весь мир. От бренди и водки у него кружилась голова.
Он перевернул ее на спину, больше не желая видеть отражение. Задрал ее ноги и начал снова, на этот раз приблизив лицо к ее лицу — он хотел заглянуть в ее темные глаза, увидеть себя там.
Но теперь ее глаза были закрыты. Она не открывала их, пока все не кончилось. И хотя она отвечала на его поцелуи, Алена не покидало ощущение, что чары нарушены и он неким образом завел ее туда, куда она не хотела идти.
В два часа он проснулся от звона колоколов. Зоя отвернулась от него, лежала, свернувшись калачиком, лицом к стене, одна рука прижата к штукатурке. Он приподнялся на локтях, уверился, что она действительно спит, и встал с постели.
У лампы лежала книга, дешевое карманное издание стихов Бодлера, такая маленькая, что помещалась на ладони. Она заботливо обернула томик розовой бумагой. Он полистал страницы и наткнулся на подчеркнутый отрывок из «Неудачи»: «Искусство — вечность, Время — миг».[18]