Она снова поискала взглядом купальщицу. Та уже миновала отмель и больше не двигалась. Горничная смотрела, как голова женщины скрывается под водой.
Стокгольм, 16 января 1931 г.
Милая моя подружка Зоя,
тысяча благодарностей и поцелуев тебе за твое длинное письмо, которое заверило меня в том, что ты счастлива, что ты можешь работать и находишь вдохновение в том, что тебя окружает. Это именно та обстановка, которая тебе нужна. Я вижу, что ты влюблена — ничего удивительного, ведь ты там, где воздух напоен эротическими тайнами и чувственностью. Моп Dieu! Моп Dieu![21] Я так и знала, что тебя ждет любовное приключение среди людей, знакомых со сладостью и искушениями Востока. Наслаждайся им, будь счастлива — и вырази свое счастье в картинах. Я знаю, ты там работаешь над новой выставкой. Bravissimo! Я рада, потому что знаю: ты удивишь мир, и я буду счастливее всех на свете, потому что верю в тебя и всегда верила.
На днях я ужинала с твоими мужем и матерью. Меня сразу втянули в своего рода интеллектуальную схватку, очень жаркую, поскольку все мы любим лезть в чужие дела, и притом весьма назойливо. Я изучала Карла, думая о тебе, и одновременно понимала и интуитивно чувствовала, что это не твой мужчина. Он безупречен, но у него нет ни твоего духа, ни твоей способности любить — равно как и ревновать, если уж на то пошло. Но я сознаю, что тебе нужны его поддержка и практические советы. Твоя мать сказала, что он дает тебе денег, чтобы ты могла оставаться в Тунисе и продолжать работать. Он явно хочет сделать из тебя звезду. Он и сам весьма честолюбив. Хорошо, что он добр к тебе, что не мелочен и что хочет гордиться тобою. В общем, это был очень интересный вечер.
Так что, Зоя, милая, вкушая наслаждения Востока, не забывай обо мне. Ах, как бы я хотела заплутать в той стране. Послушай! Привези мне оттуда благовония и, если найдешь, какие-нибудь арабские книги на французском. И еще присмотри мне, пожалуйста, на рынках какой-нибудь потрясающий шелк для летнего платья. Коричневый, песочный, черный или белый. Но только если случайно попадется. Специально не ищи. Я знаю, там есть очень красивый и изысканный батик и шелк.
Должна сказать, мне одиноко без тебя. Я сама собираюсь в путешествие, на шесть недель — пока не решила куда, но я умираю от желания очутиться среди людей иной расы и иной ментальности. Здесь все так плоско и прямолинейно! Дипломат, о котором я тебе говорила, очень мил, успешен, но характер у него слабый, и он вечно нервничает. Миссис Трёнкен вернулась и пригласила меня на ужин на этой неделе, но я отказалась. Почему? Из преданности тебе. Почему-то мне показалось, что тебе будет неприятно, если я пойду. Вот оно как! Видишь, ты оказываешь на меня немалое влияние. Я занимаюсь спортом, катаюсь на лыжах, как сумасшедшая, чтобы развеять тоску. И оттого совершенно без сил.
Скоро опять напишу,
34
Сальтсёбаден, март 2000 г.
Ноги уже онемели; спотыкаясь, она заходит в море. Глубина — по лодыжку, она падает и до крови разбивает колено. Встает, сплевывая соленую воду, борется с рассветным холодом, убеждая себя, что люминал скоро подействует и все будет кончено. Ее ноги отливают под водой зеленым, словно уже отчасти перестали быть живой плотью.
Наверху, в студии, Маркус Эллиот видит все это словно в записи.
Под Севастополем она сделала то же самое. Она отправилась за город, хотела взглянуть на места, что помнила с детства, усадьбы в тени кипарисов и кедров, но так и не нашла их. Она примостилась на осыпи из песка и гальки, положив подбородок на колени, и смотрела на волны. Она воображала волны изнутри, представляла, что лежит на дне и смотрит, как они набегают на берег, смывая всю грязь и низость человеческих поступков, превращая все в песок.
Тогда все и должно было произойти. Это был прекрасный момент, конец, который она избрала бы за поэтичность. После она лишь откладывала неизбежное и правильное. Как червяк на крючке, она содрогалась и извивалась, тем самым загоняя острие все глубже — надо же, она думала, что искусство способно спасти ее, что искусство, подобно хирургу, может прижечь рану и закрыть ее. Позволить ей начать сначала. Но нож хирурга грязен, а искусство бесчестно. Каждый надрез распространяет гангрену. Зараза переходит на тех, кто окружает Зою, даже на тех, кого она любит.
В тот раз у нее не хватило смелости. У нее не было лекарств, чтобы притупить страх. Как похоже на нее, потерпеть неудачу оттого, что заранее не позаботилась обо всем. Она просто бросилась в воду и поплыла к горизонту, борясь с зыбью, которая относила ее к берегу. Когда она наконец выбралась на глубину, то обнаружила, что вокруг плавает мусор. Она схватилась за деревяшку и не нашла в себе сил отпустить ее. Ее прибило к берегу, точно груду тряпья.