У входа на один из складов стояла группа солдат с красными звездами на буденовках. Они охраняли зерно. За ними грудой лежали мешки. Двое солдат с винтовками на изготовку глядели вдоль рельсов.
Потом Зоя краешком глаза увидела, как по земле тащат что-то тяжелое, огибая хвост второго поезда. Но это не мешок с зерном. Это мужчина, босой, в лохмотьях, за головой его тянется лоскут алой плоти. Солдат, который тащил его, нес на плече пару ржавых охотничьих ружей.
Так значит, налет все-таки был, напали на склад с зерном. Может, бандиты, а может, крестьяне, вернувшиеся забрать свое. Но солдаты их ждали.
Вагон снова дернулся. Пар застлал обзор. Они двинулись мимо поезда продразверстки. Слезящимися глазами она увидела, как мужчина на тормозном вагоне машет толпе солдат внизу, воздев руки высоко над головой. На следующем вагоне — еще один мужчина.
Ее мать вскрикнула. Она тоже смотрела. Она схватила Зою за плечи, пытаясь оттащить от щели. Женщина у двери перекрестилась и спрятала лицо в ладонях. И тогда Зоя поняла: на каждом вагоне — по пленнику с пригвожденными руками, живому.
Солдаты свистели и одобрительно выставляли большие пальцы московскому поезду.
45
Белые армии отступили и уже не вернутся. Сто пятьдесят тысяч человек уплыли на судах союзников в Константинополь и Марсель. Донские казаки бежали в степи, оставив за собой кровавый след погромов. В Севастополе не было надежды на спасение, надежды на избавление — только голод и страх репрессий.
У матери была бриллиантовая тиара belle époque,[23] зашитая в край нижней юбки, и жемчуг, спрятанный в каблуках. Плюшевого медведя Зои, Мишку, выпотрошили и набили кружевом и серебром. Чтобы выжить, они ломали украшения на части, продавая по камню за раз. Горсть жемчужин принесла им чердак над лавкой торговца награбленным на Екатеринославской улице. Сапфир — несколько поленьев и хворост для печи. Они по очереди спали на узкой железной кровати.
Они днями не выходили из дома. На улицах полно беженцев, ищущих, чего бы поесть или стащить. Темными ночами тишину нарушали лишь выстрелы. Когда они увидели, как чекисты грабят дом напротив, то подхватились и уехали на окраину города. Еще семь жемчужин — и старая армянка пустила их к себе, где уже проживало несколько еврейских семей, бежавших из Украины. Она знала, где еще можно раздобыть еду, если подсуетиться. На заброшенных складах и в конюшнях они расплачивались бриллиантами за червивые фрукты и костлявую соленую рыбу. Времени торговаться не было. Все боялись, что их арестуют или ограбят.
Севастополь, который помнила Зоя, светлый богатый город, исчез. На улицы, за величавые классические фасады, вернулось примитивное прошлое: Русь варварских орд. Единственный закон — закон силы. Нищие толпились на вокзале и площадях. Набережную, по которой Зоя под розовым шифоновым зонтиком некогда прогуливалась с гувернанткой, теперь оккупировали проститутки. Они выстраивались по обеим сторонам улицы, и с каждым днем их становилось все больше. Зоя видела, как солдаты и моряки покупают их по шесть штук за раз. На улочках поуже предлагали детей, мальчиков и девочек девяти-десяти лет. Зоя думала, что они просто попрошайничают, пока не заглянула им в глаза.
Мать не заговаривала о будущем. Она словно чего-то ждала. Зоя была напугана. До сих пор у матери всегда находился какой-нибудь план. Уже пять лет в семье не было мужчины, но они выжили, поскольку мать всегда думала наперед, предвидела опасности, хваталась за самую крошечную возможность. В Москве завела дружбу с чиновниками, благодаря чему им обеим время от времени доставалась работа — печатать и подшивать документы. Она умело торговалась на черном рынке, выжимая все, что можно, из семейных сокровищ, и надежно их пряча даже от проныр, с которыми приходилось делить кров. Однако здесь, в Севастополе, она точно растерялась. Они ничего не делали, потихоньку впадая в нужду, драгоценность за драгоценностью.
— Здешний воздух идет на пользу твоей бабушке, — сказала она как-то утром, словно знала, что у Зои на уме. — Еще одна зима в Москве убила бы ее.
Они склонились над ванной, пытаясь без мыла отстирать кисло пахнущую одежду.
— И… долго нам тут еще жить?
Она хотела знать, где родится ее ребенок.
Мать отжала ворох серых нижних юбок. Даже три года спустя ее унижал тяжелый ручной труд. Зоя видела это по ее лицу — видела с тех самых пор, как вернулась домой и обнаружила, что мать разгребает снег, а комендант смотрит на нее и хохочет. Смирением тут и не пахло. Злость помогала ей выжить, злость и надежда, что однажды они вернут себе все, что потеряли. Самым страшным грехом мать почитала слабость. И хотя иногда она плакала по ночам и просыпалась, выкрикивая имя покойного мужа, утром она всегда становилась собой, бдительной, практичной. Иногда Зоя думала, что она идет на все это ради отца.
23
Прекрасная эпоха