— Ну ладно, это пока не важно, — сказала Гарриет. — Важно не позволить Наде изменить статус-кво. Если Тереза будет жить с матерью на момент слушания, нам будет куда труднее убедить суд отдать ребенка тебе.
Эллиот плюхнулся на кровать.
— Понятно.
— Не переживай, Маркус. У нас по-прежнему хорошие шансы. В прошлый раз суд вынес решение в нашу пользу.
— Это было до того, как появился Супермайлз.
Гарриет как-то слишком громко засмеялась, цепляясь за малейший намек на несерьезность.
— Слушание об опеке состоится на следующей неделе или через неделю. Я постараюсь максимально его отсрочить. Но, думаю, твое возвращение пошло бы на пользу. Суд должен видеть, что ты искренне заботишься о безопасности Терезы.
— Конечно, искренне, Гарриет. А ты как думаешь?
— Знаю, знаю. Но я хочу, чтобы ты смотрел судье в глаза, когда он вынесет решение.
Он рисовал себе эту сцену сотню раз, ужас перед ней не ослабевал и в самые горькие времена: они с Надей стоят в зале суда, всего в паре футов друг от друга, но не разговаривают, даже не узнают друг друга, между ними высокая стена молчания.
— Я буду, — сказал он. — Можешь на меня рассчитывать.
Спутниковое телевидение не могло отвлечь Эллиота от мыслей о слушании. Вести об очередном вялом открытии торгов на Уолл-стрит почти не достигали его сознания. Он думал было принять нитразепам, но удержался, зная, что потом об этом пожалеет. Частью возвращения к нормальной жизни было спать, когда положено, включаться и выключаться, каждый день следовать заведенному ритуалу, невзирая на то, чего ему сейчас хочется.
У Нади дорогой адвокат. И кто-то оплачивает ее расходы. Может, она уже завела любовника, нашла мужчину, который займет его место. Пройдет три года, а то и меньше, и Тереза перестанет называть его папой.
Через три месяца после того, как Эллиот нашел автопортрет Зои, он начал заводить с Надей разговоры о детях. Этот вопрос раньше почти не обсуждался, но внезапно стал для него безотлагательным, не то чтобы Эллиот хотел испытать любовь на прочность — нет, он все еще верил, что в этом нет необходимости, — но дабы укрепить ее, сделать вечной, неизменной. Красота, заключенная в янтаре. То, что было дальше, до сих пор не укладывалось в голове: она согласилась на ребенка, а потом предала его. Он так и не понял почему.
Разве что если Тереза на самом деле была не его дочерью.
Эта мысль посещала его не раз. Говорят, мудр тот отец, который узнает свое собственное дитя,[3] что ж, он не мудр. Он доверял жене и часто уезжал из дома. Но когда он смотрел на Терезу, на ее совершенные черты — на линию пробора в светло-каштановых волосах, на лукавые дуги бровей, похожие на штрихи кисти китайского каллиграфа, — он просто не мог заставить себя поверить в это.
Он ощущал себя виноватым, даже думая об этом.
Он сторонился телефона до половины четвертого. На звонок ответила женщина, но не миссис Эдвардс. Из трубки доносился детский визг.
— Я отец Терезы, — объяснил он. — Могу я с ней поговорить?
— Не сейчас, дорогуша, — ответила женщина. — Она на детской площадке.
— На детской площадке. Ладно, тогда скажите ей, что я звонил. И что перезвоню попозже.
Кого-то сбили с ног. Рыдания. Женщина с минуту бранилась и хлопотала, потом снова взяла трубку.
— Что вы сказали, дорогуша?
— Вы можете сказать Терезе, что я перезвоню?
— Ладно. Но в половине седьмого она ложится спать.
Раньше она ложилась в семь, иногда позже, если в доме были гости. Ему нравилось, когда люди смотрели на его дочь, восхищались ею. Это создавало непринужденную атмосферу скорее, чем шутки или алкоголь. Компании купались в теплом свете дружбы поколений.
А сейчас она ложится спать в половине седьмого. Без исключений.
— Им в этом возрасте очень важно как следует высыпаться, — сказала женщина, словно ему, отцу-уклонисту, это едва ли было известно.
Княжна
7
Санкт-Петербург, август 1914 г.
В деревнях, завидев ее, люди срывали шапки и склоняли головы. Белобородые старики преклоняли колени и целовали ей руку. За стенами церквей крестьянки выкрикивали благословения, называли ее «маленькой княжной» и протягивали к ней руки, словно она была святой и могла каким-то образом благословить их в ответ. Внутри были специальные скамьи или хоры, предназначенные для ее семьи, отдельно от простого люда. Где бы они ни появлялись, священники причащали их первыми. Когда они шли к дверям, люди кланялись сперва Христу и Богородице, а затем — им.