— Художники эгоистичны. Они живут своими работами. Это их плоть и кровь. Это они сами.
— Что вы видели?
Его удивил собственный голос — жажда, настойчивость. Словно ему было нужно узнать все, пока еще не поздно. Таким он, должно быть, показался старой женщине.
Хильдур начала рассказывать о случае в ресторане. Он снова перемотал. Знак впереди сообщал, что до поворота на восток, к берегу, осталось два километра.
— …чувство, что она таит в себе некий секрет, что-то, чего ты не можешь постичь…
Откуда-то сзади выскочил «мерседес» с голубыми огнями. С минуту он ехал рядом, потом пошел на обгон.
— …сильнейшую похоть, сказал он, желание познать эту тайну физически. Извлечь ее на свет.
В 1969-м, если верить рябым страницам «Обзора искусства Балтики», Зоя сказала, что золото — благородный металл, который все озаряет, но верно хранит секреты. Что она имела в виду? Какие секреты оно хранит?
Он перемотал кассету назад в поисках того места, хотел услышать, что именно сказала Хильдур. Найти удалось не сразу. Казалось, ее жалобы на персонал и правила никогда не кончатся.
— Так говорила она с вами об этом? О своем методе?
Молчание. Далекий птичий крик. Чайка. Шелест ветерка.
И голос Хильдур, потерявшейся в воспоминаниях.
— Она обычно долго смотрела на золото. Очень долго, и только потом начинала писать. Как на старого друга. Золото — вот что она любила. Оно делало все это возможным, понимаете.
На этот раз никакой горечи, лишь печаль и недоумение.
В конце концов Корнелиус оказался прав: надо сосредоточиться на Фудзите. Это Фудзита научил Зою работать с золотом. Ее одну он не отправил восвояси.
Эллиот съехал с магистрали и направился в город. Справочная библиотека «Буковски» будет открыта еще три часа.
16
В июле 1913 года Цугухару Фудзита, старший сын японского военного врача, выпускник Токийской школы искусств и обладатель черного пояса по дзюдо, сошел с парохода «Мисима Мару» в Марселе. На Цугухару был тропический шлем, очки и белый льняной китель, который, в соответствии с модными тенденциями того времени, немного не доходил до колен. Прибыв через несколько дней в Париж, Фудзита отправился прямиком на Монпарнас и снял номер в «Одесском отеле» в четырехстах ярдах от Академии Коларосси, где его старый учитель, Курода Сэйки, преподавал в 80-е годы XIX века. Но Фудзита не стал поступать в Академию. Возможно, он изначально не собирался учиться, а может, передумал по приезде. Вместо того чтобы брать уроки, он практически сразу начал работать, писать красками, делать наброски, общаться, нырнув с головой в demi-monde[9] Левого берега, словно родился для этого.
На самой ранней из известных фотографий Фудзиты парижского периода он одет как бизнесмен: в костюм-тройку и котелок. Но вскоре маска конформизма уступила место более экзотическим нарядам. Фудзита познакомился с танцовщицей Айседорой Дункан и ее братом Раймондом. В это время, согласно хронологии, Айседора оплакивала своих двоих детей, утонувших в результате несчастного случая. Фудзита увлекся спартанскими идеалами аскетизма и близости к природе, которые проповедовали Дунканы. Он взял за правило гулять по Монпарнасу в сандалиях ручной работы, головной повязке и древнегреческой тунике из самотканого полотна.
Особенно были очарованы женщины. Фудзита имел огромный успех на вечеринках, и после развода с женой, которую он оставил в Токио, завел несколько романов. Позже, устав от Спарты, он приобрел одеяние в восточном стиле, вавилонское ожерелье и серьги, а также татуировку на запястье в виде часов. Волосы он подстриг характерным шаром, который зачесывал вперед в подражание египетским статуям, и не расставался с этой прической до конца жизни.
Люди называли его Fou-fou («fou» по-французски означает «безумный»). Но ему было все равно. Фудзита жил в собственном мире, слепленном по своему вкусу. Из всех иностранцев парижской богемы именно для него изгнание, похоже, стало настоящим освобождением и счастьем. Европейских эмигрантов, к примеру Пикассо, преследовали воспоминания о том, что они оставили позади, Фудзита же, в отличие от них, порвал с прошлым.
На Монпарнасе Фудзита встретил Амедео Модильяни, который перебрался туда с Монмартра несколько лет назад. Моди приходил к нему в студию по вечерам, декламировал стихи итальянских поэтов и расспрашивал о восточных техниках живописи. Особенно Моди привлекали извилистые черные линии, которыми Фудзита делал наброски на гладких, как слоновая кость, поверхностях, излучавших удивительный свет и глубину.