— Ты говоришь про Кродо! — вдруг воскликнул молодой послушник, дерзко вмешавшись в разговор. — Его каменных изваяний и сейчас много на побережье.
Теперь помрачнел монах.
— Культ этого страшного божества до сих пор проникает в земли, принадлежащие Каролингам, — сказал он. — Указом Карла поклонники Кродо в Саксонии подлежат смерти, а изображения и алтари его истребляются. Я никогда раньше не думал, что этот пугающий образ пришел к нам от словенских племен.
— Имя Повелителя Битв, почитаемого среди закатных людей, происходит от слова «Крада» — погребальный костер воина, павшего смертью героя, — растолковал Званимир. — Мои сородичи посвятили пришлых: саксов, данов и свеев — в некоторые свои обряды и умения, однако они не могли передать им истинное предназначение воина. Поэтому набежники вроде парней, нанятых Сбыславом, выучились только убивать и любить смерть, но не понимать, для чего она нужна. Теперь эти люди скалистых земель полагают, что рождены для того, чтобы помыкать другими народами, обращая их в рабов. Они всем несут свой закон Силы, позабыв, что без своих наставников до сих пор прятались бы от врагов в пещерах и лесах, словно зайцы, преследуемые охотниками. Силы у урман ныне много и ратиться они научились изрядно, мы это видели. Немудрено, что наши единокровники вынуждены бежать с побережья, изгоняемые этими любителями быстрой наживы и смерти. Теперь, боюсь, урмане уже не остановятся ни перед чем. А у наших людей еще осталось что-то святое, через что они не готовы переступить…
— Куда теперь? — спросил Осколт, второй десятник. — Домой?
— Сперва найдем селян. Я перед ними виноват, надо бы расплатиться. Потом выдам каждому из добычи по гривне на отстройку слободы. Освободил бы и от податей, да они уже и так свободны о них, — усмехнулся князь.
— Урмане от нас не отстанут, — покачал головой Кандих. — Им нужна Золотая Ладья, без нее они не вернутся.
— Тем больше причин ехать к селянам, — заметил Званимир. — Розлега, скачи к Молнезару. По моим прикидкам, его гридни должны быть где-то на подходе.
Молодой ратник кивнул и поворотил коня на Полдень. Остальные двинулись на Восход.
Рогдай ехал чуть в стороне от остальных, предаваясь мрачным размышлениям. Он перестал понимать, что он тут делает, зачем покинул родной Воронец, почему бросил тех, с кем не так давно уже решил связать свою дальнейшую жизнь… Теперь наверняка вои Олава считают его презренным предателем, навроде Кандиха. Стало быть, путь назад ему заказан…
Неожиданно на плечо мерянину легла рука. Он вздрогнул и посторонил коня, увидев рядом с собой Кандиха. Молодого варна Рогдай считал главным виновником всех своих нынешних бед.
— Напрасно ты так, — заговорил тот не с осуждением, а с сочувствием. — Не вини себя, и меня тоже не обвиняй.
— Но ты же сам захотел идти с урманами! Ты сидел с ними за одним костром, ты ел из одного котла! — вскричал Рогдай так громко, что даже князь обернулся. Мерянин торопливо прикусил язык.
— Да, — признал Кандих. — Пока они не решили лишить жизни человека, которого я полагал спасителем своего народа. И что мне было делать? Разве можно купить человека куском мяса? Или за то, что они бросили мне этот кусок — я должен быть им вовек благодарен, как пес? Нет, я согласен с проповедником: они псы бродячие, лишенные хозяина. Псами и умрут. В свое время я побывал в разных племенах, где долг мой заставил меня много всего выглядывать и выпытывать… — варн на всякий случай понизил голос, покосившись на монаха. — Все это началось после того, как франки натравили на нас многих вождей склавинов, подобно тому, как ныне пытаются натравить радимичей. Наши правители озаботились настроениями в народе и в соседних племенах. Они стали засылать доглядников в ближние и дальние рода и общины, дабы узнать, чем и как живут разные люди, чего и от кого стоит ждать.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — в глазах Рогдая отразилось недоумение.
— Я хочу, чтобы ты все правильно понял, ведь парень ты смышленый. Так вот, насколько видели мои сородичи и видел я — в каждом из племен есть свои обряды посвящения отрока во взрослую жизнь племени. Ты, должно быть, тоже их проходил. Каждое дитя, взрослея, достигает возраста, когда ему кажется, что оно уже с лихвой набралось жизненного опыта. Отрок считает себя самым умным, отрицая все, чему его учили — но на деле он еще мал и глуп, и его нельзя допускать во взрослую жизнь, ибо он наворотит там страшных дел. Силы у него уже много, а разума и умения держать свои чувства в узде маловато. И вот, чтобы преодолеть испытание этим нелегким взрослением, жрецы разных народов создали обряды посвящения. Все они нередко связаны с болью, с унижением, со страданием. В них ущемляется раздутое самомнение дитяти, отрицается его прежний опыт. Отрока как бы заставляют умереть и возродиться вновь, но уже другим существом, стоящим на страже блага общины и рода. Я даже встречал племена, где таких парубков посылают воровать, чтобы добыть еду. Но потом — они проходят посвящение, принимаются в круг взрослых соплеменников и про «подвиги» их забывают. А вот наши с тобой знакомые мне шибко напоминают парней, что вроде бы начали проходить свое посвящение — да до сих пор не могут его завершить. Так и занимаются тем, что грабят соседей, бахвалятся своей силой и своими подвигами. Прямо как сорванцы за околицей, оставшиеся без пригляда взрослых. Из всех человеческих качеств приобрели только жестокость, мстительность и алчность. И нет над ними волхва, который бы вразумил этих зарвавшихся удальцов, вернув в лоно полезной жизни…
Услышав эти его слова, Августин повернулся к Кандиху.
— Не волнуйся, и до них дойдет слово Божие в свое время!
— Увы, за это я не волнуюсь, — отозвался Кандих с многозначительным вздохом.
— Так вот, оставаясь с урманами — ты никогда не найдешь своего предназначения, — он вновь обратился к Рогдаю. — Навеки застряв в боевом посвящении, которое никогда не заканчивается. Для многих парней такая жизнь — предел мечтаний, но время идет, и надо двигаться дальше, дабы обрести свою настоящую стезю…
— Мне кажется, ты несправедлив к урманам, — мнение молодого варна пришлось Рогдаю не по душе. — Они свободны, как ветер, отважны, как волки, верны друг другу, как кровные братья. Побыв среди них, я словно увидел иной мир, в котором для человека не существует пределов. К тому же, я никогда не встречал людей, что так почитали бы своих богов и знали о них все.
Кандих покачал головой.
— Урмане забрали себе не только многие наши исконные обряды, но и имена наших богов. Теперь они полагают их своими. Но посуди сам: их верховные боги Один и Тур — не более чем наш древний предок Идан-Турс[97], победитель гордых южан. Молот Мьольнир — это молнии нашего Перуна! Теперь же они изгоняют нас с наших земель и обирают тех, кто лишился нашей защиты…
У молодого варна вырвался тяжкий вздох.
— Когда-то давно, когда Верные только пришли в эти просторные края, вернувшись из изгнания, они обильно расселились среди полей и лесов, рек и лугов, принимая под свою руку всех желающих. Повсюду царил разброд. Племена и роды увязли в кровавых усобицах, и даже малые общины воевали с соседями за клочок земли. Но мои предки установили лад, примирив всех супротивников на многие годы. Зажили единой семьей, единым обычаем. Счастливая то была пора — люди имели мудрые законы и справедливых правителей, злато, серебро и железо в своих домах, торговали с дальними странами и ни в чем не ведали нужды. Недруги и нос боялись показать вблизи земель нашего союза. Но ничто не длится вечно под солнцем. Размолвка среди наших вождей привела к войне родов. Те, кто проиграл в ней — ушли на север, к берегу моря, чтобы создать первые общины воинов. Это и были морские братства бесстрашных удальцов, связанные между собой клятвой. Своими боевыми умениями они снискали себе громкую славу. А потом — случилось то, о чем я и говорил. Воинские общины стали пополняться людьми с северных скал, которые постепенно переняли у нас наших богов и наши обряды, наши навыки и нашу силу. Однако они так и не переняли то, что составляло самый смысл нашей жизни. Поэтому я не считаю, что предал их. Уж тогда, скорее, они предали нас.
97
Идан-Турс (Идантирс, Иданфирс) — верховный царь скифов, сын Савлия, возглавивший скифов во время войны с Дарием Первым.