Все это не вызывало бодрости духа у ярла, который всегда отличался умением заранее просчитать возможности неприятеля и свои шансы на успех. Это качество позволяло Олаву Медвежья Лапа вот уже полтора десятка лет уверенно возглавлять хирды береговых Братств. Срок немалый для человека, привыкшего отвечать за жизни своих товарищей в неспокойном и полном опасностей мире Волков Одина, пропитанном болью, потом и кровью.
И сейчас Олав откровенно сомневался в успехе затеянного предприятия, задумчиво прорисовывая на мягкой и сочной почве линии руны Ахтван. Небесная Звезда Восьми Ветров даровала связь с конем Повелителя Битв — восьминогим Слейпниром, и Мировым Древом девяти миров. Как и большинство свеонских конунгов и ярлов, Медвежья Лапа носил на шее оберег с ее изображением, сделанный из китовой кости.
— Что думаешь делать, ярл? — Хумли присел на корточки напротив Олава.
— Пока не знаю, — честно признался Медвежья Лапа. — Не хочу больше губить людей понапрасну.
— Если мы повернем назад, не умертвив Званимира и не взяв то, за чем нас послал Сбыслав, — понизил голос Скала, — кривский князь может расплатиться с нами не золотом, а острым железом.
Олав усмехнулся. Он и сам прекрасно понимал, что хирдманны накрепко застряли между двух бед. Впереди — неуловимый князь радимичей с сильной дружиной. Позади — князь кривичей со всей своей боевой силой, который не простит нарушения договора, не говоря уже о том, что такое возвращение покроет имя ярла несмываемым позором. Однако со дня выступления в поход из Святилища Меча хирд лишился уже девятерых Братьев, еще одинадцать получили тяжелые ранения, не считая десятков царапин и порезов, которые никто не считал за раны. Пополнить же ряды Волков Одина было некем.
— Я не хотел бы, Хумли, повторить судьбу конунга Дага, сына Дюггви, любившего спорить с Норнами, — сказал ярл. — Он пал презренной смертью, увязнув в лесах Гаутланда и получив вилы в брюхо от руки простого смерда. Или закончить свои дни, как Ерунд, сын Ингви, хирд которого растоптали несметные полчища врагов, а самого его вздернули на осиновом суку.
Хумли Скала лишь пожал плечами в ответ. Для этого человека вся жизнь была бесконечной игрой с судьбой. Выходец из Седерманланда, он был осужден законами тинга на смерть за убийство своего хевдинга Бродди, но сумел благополучно покинуть фьорды и найти убежище в Альдейгьюборге, где царили совсем иные порядки и обычаи. Свеонские ярлы, осевшие на варяжской земле, не гнушались брать в свои дружины людей, находящихся не в ладах с законом своей родины. Власть тинга ландов Большой Свитьод на них не распространялась.
— По мне лучше идти вперед до конца, чем отступить, — произнес Хумли. — К тому же, я не привык оставлять жизнь тому, кто сумел выставить меня на посмешище. А князю радимичей это удалось. Справедливо ли, что он до сих пор топчет землю?
— Быть может, ты прав, — Олав Медвежья Лапа прищурился. — Нужно завершить начатое. Но сначала я хочу, чтобы Всеотец послал мне свой знак. Тогда я пойму, как действовать…
Минувшим вечером ярл самолично провел обряд в центре становища, велев сложить херг[122] из камней. Облачившись в белоснежную рубаху, он принес в жертву Одину сначала петуха и козу, доставшихся хирдманнам после взятия слободы, а потом земгальского тралла Стурлу. Возведя очи к небесам, Олав перерезав ему горло ритуальным кинжалом, возгласив обращение к Отцу Богов: «Да поможет нам Владыка Валаскьяльва[123], Большой Дракон и силы Севера!»
Заклание человека в походах было большой редкостью. К этому средству прибегали, когда хирд оказывался в тяжелом положении, нуждаясь в поддержке богов. Но Олав не видел сейчас иного выхода. После жертвоприношения он вымазал лоб и щеки еще горячей кровью Стурлы, а затем написал на земле знак Эгисхьяльмур, Шлем Ужаса — главную защитную руну, связанную с великим драконом. Ночью пошел дождь, насытив воздух прохладой. Бови Скальд сказал, что Один принял блот, изменив онд деревьев и камней — дыхание пространства хирдманнов.
И вот теперь Медвежья Лапа с волнением ждал знака от Всеотца.
К ярлу неслышно подошел Тороп. При виде его Хумли Скала заворчал и подался прочь. Многие Волки Одина уже давно точили на него зуб, предлагая выпустить кишки боярину Сбыслава, которого винили в неудаче при захвате слободы. Тороп и сам теперь не любил лишний раз мозолить глаза Братьям, однако сейчас он был настроен на серьезный разговор с Олавом.
— Ежели не достанем Званимира — быть войне меж нашими племенами, — сказал он ярлу.
— Как же его достать? — смиряя недовольство, осведомился Медвежья Лапа. — В настоящем бою пытать свою удачу он не хочет.
— Стало быть, надо заманить его в ловушку, — настаивал Тороп.
— У тебя все выходит просто только на словах, — ярл начал раздраженно шмыгать носом. — Идти облавой на такую дичь хлопотно. Если Званимир пригонит сюда все свое войско — нам с ним бодаться будет не с руки.
— Не пригонит, — заверил Тороп. — Смута в его владениях, вои нужны для другого. А Сбыслав нынче смутьянов поддержит. Так что руки у тебя развязаны.
— Что из того?
— Надо найти проводника из местных, — подал голос Гудред Ледяной Тролль. — Чтобы показал, где у Званимира лежка. Без провожатых соваться в леса — верная погибель.
— Пытались уже, — махнул рукой ярл.
Хирдманны не смогли обнаружить в округе ни селян, ни рыболовов, ни охотников. Складывалось ощущение, что все они ушли в чащобы, чтобы быть дальше от реки, которой владели теперь страшные для них оружные люди с севера.
— Ты ведь бывал здесь? — Медвежья Лапа наклонился к Торопу. — Должен знать, где ближайшие поселки.
— Я знаю лишь те, что стоят на реке, — ответил боярин. — Ближний — в дне пути отсюда. Но я не удивлюсь, если он тоже опустел.
— Тогда дело плохо, — улыбка ярла вышла кислой. — Клянусь шерстью волка Скеля[124], даже Тор не попадал в столь трудное положение, скитаясь по Утгарду[125]… Однако ты все-таки говоришь на местном наречии, тебе легче затеряться. Ступай на берег и найди хоть кого-нибудь, кто мог бы рассказать нам о князе!
— Ты хочешь, чтобы я шел один? — испуганно осведомился Тороп.
Олав посмотрел на боярина. Отпустить всех его людей — значило, вовсе остаться без проводников и без связи со Сбыславом. Но с другой стороны, пользы от них не было никакой, пока они сидели на острове. Еще ярл всерьез опасался ссоры с Братьями, которые только и искали повода задрать кривичей, отсидевшихся за их спинами в недавнем бою. Вернуться же назад по реке Волки Одина могли и сами.
— Отправляйся со своими ратниками. Потом пришлешь кого-нибудь из них, если выйдете на след.
К полудню, чтобы взбодрить хирдманнов и помянуть павших товарищей, Олав Медвежья Лапа устроил воинские состязания и танцы Тюра с мечами, когда Волки Одина составляли разные фигуры, вставая на колени с поднятыми клинками, а удальцы перепрыгивали через них. Славя бойца богов, в подчинении которого находились все девы битв, Братья вступали в потешные схватки, метали друг в друга копья и секиры, легко перехватывая их руками, боролись с завязанными глазами. Воинские обряды Тюра, самого искуссного из небесных ратоборцев, не только всколыхнули дух хирдманнов, но и вернули пошатнувшееся осознание собственной непобедимости.
Так напевал Бови Скальд. Олав, поглядывая на развеселившихся Братьев, продолжал сосредоточенно размышлять. Внезапно размышления эти были прерваны двумя дозорными, Энундом Раздвоенной Секирой и Рагнаром Кабаньей Шкурой, которые приволокли к костру Олава Медвежьей Лапы тощего человека в длинном темном одеянии, подпоясанном веревкой.
— Он следил за станом с западного берега! — доложил Рагнар. — Пришлось сплавиться за ним на ту сторону.
Олав присмотрелся к незванному гостю. Он явно уже где-то встречал этого человека.