— Два, — сказала Сьюзан, и Кадим поднял знак мира.
— Семь, — сказала она; Кадим не опустил левую руку с двойкой, но поднял правую с растопыренными пальцами.
— Шесть. — Кадим не стал нарушать приличий и загнул на левой руке средний палец.
— Десять. — Все пальцы растопырены на обеих руках, как у ребёнка, который показывает, что вымыл руки.
— Потрясающе, — сказал Ранджип.
— Что? — спросила Сьюзан.
— Связь в реальном времени, которая возникла между рядовым Адамсом и вами в момент, когда вы выстрелили в Латимера. Она до сих пор существует. Он по‑прежнему может читать ваши мысли.
— Вот чёрт, — сказала Сьюзан.
С другого края комнаты Кадим добавил:
— Она думает, что будет, если Бесси Стилвелл сможет делать то же самое со Старателем.
Внутренние часы Доры Хеннесси ещё не приспособились к пятичасовой разнице во времени между Лондоном и Вашингтоном: хотя здесь было всего три часа дня, дома уже наступило 8 вечера. Не способствовало адаптации и то, что в пятницу утром ей сделали разрез на боку; швы зудели. И всё же ей не нравилось просто лежать на больничной койке, так что она вместо этого сидела на стуле у окна, глядя на ноябрьский день снаружи.
У Доры и её отца были отдельные палаты, что было лишь к лучшему. Через несколько часов ей захочется спать; последнее, что ей было бы при этом нужно — сосед по комнате, который хочет посмотреть вечером телевизор.
Дора читала память Энн Дженьюари, медсестры, которая участвовала в операции, спасшей жизнь президенту. Она по‑прежнему была недовольна тем, что её собственную операцию перенесли ради него, но она знала — потому что это знала Энн — как близко они подошли к тому, чтобы потерять Джеррисона, и хотя её отец хотел подать на больницу в суд, она не могла заставить себя и подумать об этом.
В её дверь постучали.
— Да? — крикнула она.
Дверь распахнулась; за ней показался доктор Марк Гриффин. Она видела его в пятницу; он пришёл проведать её после того, как она очнулась от наркоза и объяснить, почему операция была остановлена.
— Здравствуйте, Дора, — сказал он. — Можно войти?
— Конечно.
В палате был ещё один стул, меньшего размера. Он развернул его и уселся задом наперёд, положив руки на спинку.
— Дора, — сказал он. — Мне очень жаль, но у меня для вас плохие новости.
— Вы снова откладываете пересадку, — сказала она. Они имеют хоть какое‑то понятие о том, как тяжело ей всё это даётся?
— Пересадки не будет.
— Почему? Совместимость тканей идеальная.
Гриффин глубоко вздохнул.
— Ваш отец умер.
— Что?
— Мне очень, очень жаль.
— Умер?
— Да.
Она секунду помолчала.
— Если это из‑за того, что вы отложили пересадку…
— Нет, не поэтому. Совсем не поэтому. Дора, ваш отец сегодня днём пытался убить человека — и был застрелен федеральным агентом.
Она слышала какой‑то звук, но, Боже — она подумала, что это у машины на улице стрельнул карбюратор.
— Что… что теперь будет?
— Хирург осмотрит ваш разрез; мы, разумеется, собирались его вскрыть, поэтому шов нужно наложить заново. Мы всё исправим.
Голова у неё шла кругом.
— Я… я не знаю, смогу ли я всё это осмыслить.
Гриффин кивнул.
— Я понимаю. Мы надеемся, что вы останетесь здесь. Мы рекомендуем людям, подвергшимся воздействию эффекта сцепки памяти оставаться под нашим наблюдением до тех пор, пока всё не выяснится, а принимая во внимание, через что вам довелось пройти…
Дора снова выглянула в окно, но её зрение помутилось из‑за хлынувших из глаз слёз.
Глава 38
Закончив сканирование, Эрик с Джен направились к шкафчику Джен в раздевалке для персонала. Она держала там смену одежды — как она сказал, никогда не знаешь, когда пациента на тебя вырвет. Она сложила одежду в пластиковый пакет, и они поехали к Эрику домой, заехав по дороге в «CVS»[56], чтобы купить зубную щётку и ещё пару вещей. Небо было пасмурным.
События разворачивались не так, как планировал Эрик. Да, он хотел помочь Джен, но он намеревался лишь отвезти её в убежище.
Но теперь она здесь, в его доме.
И он знал о ней больше, чем о ком бы то ни было в этой жизни. Больше, чем он знал о родителях, сёстрах, сыне, бывшей жене.
Он вспомнил сегодняшнее утро, когда он заявился в «Бронзовый щит», а она готовилась к игре: расставляла фигурки и…
Нет. Нет, это были её воспоминания, а не его; его там не было, когда начиналась игра. Боже, они пришли к нему так же естественно, как его собственные… словно она была частью его.