Хеттору подошёл к Хастияру.
— Сколько ты возьмёшь моих для сопровождения этих к Хаттусили?
— Нисколько. Возвращайтесь домой. Я отпишу лабарне о завершении дела, отмечу заслуги Трои и твои лично, испрошу награды.
— Я пришёл сюда не за наградой, — мотнул головой Хеттору.
— Я знаю.
— Что же, будешь сопровождать их только со своей свитой? Две дюжины людей. И не боишься?
— Возьму ещё полсотни людей Тиватапары.
— Это капля в море.
— Мы все поклялись, — спокойно ответил Хастияр.
— Ты веришь в договоры?
— Да. Я верю в разум людей, верю, что люди способны договориться и жить в мире.
Хеттору недоверчиво покачал головой, но ничего не сказал. Отошёл.
Амфитея сошла с колесницы и приблизилась к Автолику. Сняла шапку. Он молчал. Она тоже молчала.
Сколько они так простояли? Сказать бы, красоты ради, что вечность. Да нет, поменьше.
Автолик шагнул к ней и обнял. Вот так они стояли долго. Вечность, да.
К ним подошёл Хастияр. Автолик посмотрел на него.
— Значит вот ты какой, муж, преисполненный козней различных и мудрых советов? — спросил Хастияр, — и именно ты собрал этих людей в поход?
— Верно, — кивнул Автолик.
Он чуть задвинул Амфитею себе за спину.
«Выгораживает. Молодец. Такого бы к нам».
«Но ведь он и так согласился служить», — мысленно возразил посланник сам к себе.
Хастияр поджал губы и покачал головой.
— Почтенный Асклепий согласился принять моё предложение и посетить двор великого лабарны, Солнца, дабы поделиться лекарской премудростью с Хатти. Прошу тебя, Амфитея, огради его от гнева Верховного Хранителя. Думаю, здесь не будет грехом ложь о том, будто я его вынудил.
— Ты отпускаешь меня? — удивилась Амфитея.
— Я отпускаю вас, — ответил Хастияр.
— Я поклялся служить вам, — напомнил Автолик.
— Я освобождаю тебя от этой клятвы. Твоя служба мне не нужна.
— Ты не доверяешь шпионке Дома Маат? — спросила Амфитея.
— Нет, — возразил Хастияр, — я просто хочу, чтобы народы жили в мире. Чтобы великие царства подали великий пример иным.
Посланник скосил взгляд на Хеттору, который отдавал приказы своим людям. Троянской войско двинулось к городу.
— Людям лучше слушать песни, петь песни, держать в руках лиру, нежели меч. Хотя мы, пока что, живём в мире, где без меча не обойтись.
— Я был в Та-Кем, — сказал Автолик, — Та-Кем и Хатти никогда не договорятся.
— Всё в руках богов, — вздохнул Хастияр, — а может и не всё. Может и мы, смертные на что-то способны. Зачем же боги наделили нас мыслью и способностью к речи? Не задумывался об этом, муж, преисполненный мудрых советов?
Он повернулся и зашагал прочь. Поднялся на площадку колесницы, взял в руки вожжи и пустил коней шагом.
Амфитея и Автолик неотрывно смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду.
Часть вторая
Местью кувшин наполнен до предела,
И скоро перельётся она за край,
Мир разделён на части неумело,
А нам — сторону выбирай.
Троянец замолчал. Он бережно положил на колени лиру, давая ей отдых. Ведь она была много старше певца, единственное сокровище его рода, пережившее и дни славы, и дни безвременья.
Сам же троянец не чувствовал усталости, песни придавали ему сил, заставляли забыть о немощи тела, которая с каждым годом давила всё сильнее.
Струны замолчали, но, казалось, что музыка не умолкла и звучит сама по себе. Она всё ещё слышна здесь, хоть певец уже не прикасается к лире. Будто герои его песен преодолели пространство и время и находятся здесь же, среди обломков славного прошлого.
Снова шли на битву два великих царства, звенело оружие многотысячного войска. Слышались приказы военачальников на поле брани и тихий щёпот заговорщиков в коридорах дворцов. Звучало множество языков и наречий, на них клялись в любви и призывали смерть. Люди молили богов о милостях, и боги отвечали им на своём, непонятном для людей языке. Старый мир возродился снова, и теперь уже не исчезнет. Ведь он утратил бренную оболочку, что не обратилась в прах под спудом безжалостного времени, но именно тогда и стал по-настоящему бессмертным, подобно Дигону[122] обрёл вечную душу.
Стал богом, пройдя через смерть, и один из тех, о ком только что пела лира. Смертные почитали его, как величайшего героя, своего защитника, истребителя чудовищ. В нынешние тёмные времена эта любовь возвеличила его превыше иных богов, что канули в небытие. И вот ведь насмешка судьбы — именно он стал тем истоком, из которого родился бурный поток, Катаклизм,[123] перед которым не устояли стены дворцов.
123
Катаклизм — потоп. В нём отчётливо слышен корень «клисмос» — «чищу, промываю», что намекает на неоднозначное отношение древних греков к этому бедствию.