— Может, жива ещё, может, просто в плен взяли, девчонка же молодая совсем, — кто сказал эти слова, так толком и не поняли.
Но после них купец побелел ещё больше. А приам поглядел в сторону, откуда послышались эти слова так, что никто бы не рискнул в том сознаться.
— Астапи, — тихо сказал правитель, — ты меня знаешь, и я давно тебя знаю, так что скажу, как есть. Горю твоему сейчас не поможешь. Тех, кто в плен попал, мы отобьём, а за тех, кто погиб, отомстим. Только слова мои тебе не помогут, а что я за своих людей из каждой этой твари душу выну, ты сам знаешь.
Вместо слов Алаксанду просто положил руку ему на плечо. Отчего купец только рукой глаза закрыл. Никто не увидал его слёз. Ведь негоже мужу, умудрённому годами, плакать.
— Хасами,[144] — обратился Алаксанду к беженцам, — у кого из вас родня в городе есть, идите в их дома. А кому идти некуда, тем я под своей крышей место найду.
Алаксанду повернулся к стоящему позади Атанору и собирался дать ему распоряжения, но осёкся, когда взгляды их встретились.
— Она тоже там, Алаксанду, — сказал советник, — Палхивассена не вернулась.
— Она c Теану? — просил царь.
— Да. Теану повезла её смотреть куссат,[145] — ответил Атанору, — а он... вернее, оно, поместье — там.
— О лаха массата... — прошептал Алаксанду, — светлый бог наш, заступник, отвратитель зла...
Он перевёл взгляд на молодого человека, стоявшего рядом со старым другом. Этримала. Бледный, как снег, что выпадает в Трое раз-другой в самые суровые зимы и иногда даже залёживается до полудня.
— Отец, — позвал Хеттору, — дозволь мне...
— Нет, — отрезал Алаксанду и посмотрел на Астапи, который просто сел на землю и закрыл лицо руками, — ты останешься.
Хеттору прикусил язык.
— Атанору, — сказал приам, — помоги людям. Я проверю, как размещают зерно.
Царь удалился. Хеттору приблизился к молодому человеку, сыну Атанору и положил руку ему на плечо.
— Он её выручит, брат. Куршасса выручит.
Этримала не кивнул, а скорее вздрогнул. Видно было, что надежды ему слова царевича не прибавили.
Они удалились. С беженцами остался Атанору.
Хастияр хотел было что-то сказать купцу, да слов не находилось.
Купцы-смельчаки из числа самых отчаянных, про которых с присвистом говорят: «Да он на всю голову отбитый», — рассказывали, будто на востоке Злого моря в суровые зимы случается дивное диво — волны, что беснуются в жестоком шторме, в противоборстве Аруны и Иллуянки, замерзают, превращаются в ледяные скалы причудливых и страшных форм. Здесь в Трое, конечно, знают, что такое лёд. Но замерзшие лужи поутру, это одно, а вот такое... какое и представить-то нельзя... Купцы, впрочем, те ещё врали. Разве можно сковать море? Как и время, течение которого неумолимо для смертных и подвластно лишь богам.
Конечно можно. Здесь, в Трое, таких ледяных чудес не бывает, а в Великой Зелени и подавно, но злокозненный Иллуянка[146] может иначе подгадить — нашлёт мёртвый штиль и даже ряби не разглядеть на водной глади.
Вот тут-то, в безветренном жарком полуденном мареве и казалось Хастияру, что время остановилось совсем.
Прошло три дня. Три дня в полной неизвестности. Никаких парусов на горизонте. Никаких клубов пыли на дорогах.
Три бесконечных дня. Три вечности.
Никаких вестей от Куршассы, который выехал из города на тридцати колесницах, собираясь в усадьбах воинов собрать пару сотен упряжек и несколько тысяч человек пехоты.
Поток беженцев за эти три дня из ручейка превратился в реку, и река эта не позволяла объявить происходящее дурным сном.
В первую же ночь сбежал Этримала, наплевав на приказы отца и приама. Сбежал к Куршассе, вызволять свою невесту, Палхивассену, дочь Алаксанду. А Хеттору остался в городе. Кусал губы. Ждал, что назовут трусом.
— Ты военачальник, — напомнил ему Хастияр.
Сам он не знал, куда себя деть. Ходил за приамом, выпрашивал, где и чем помочь.
Да чем он поможет? Воинов с колесницами из-за пазухи достанет?
Хоть древки стрел править дали бы. Да есть мастера порукастее.
Ну кто он такой? Подвешенный язык, да привычные к скорописи руки теперь уже бесполезны. А до мечей и копий покуда не дошло.
Вот и оказался он хоть внутри, а будто снаружи. Будто сторонним наблюдателем. На лица людей смотрел. Старался слова запоминать, каждый жест, каждую слезинку.
Запоминать и записывать.
Палхивассена. Весёлая смешливая девчонка. Имя своё будто в шутку получила. «Широкая телом». Ну кто в трезвом уме так дочь назовёт? Алаксанду, глядя на жену свою, назвал. В уме, конечно же, не трезвом, на радостях. Чтобы, значит, дочь в мать пошла. Ну она и пошла. Обе... широкие. Нет, не толстые. Груди большие, бедра широкие и то, что пониже спины. Но не чрезмерно. На Великую Мать не похожи.
146
Иллуянка, змей подземного мира, ассоциировался также с ветром, вихрем и аккадским богом ветра Эллилем.