Аллавани глубоко вздохнула, и будто в холодную воду с обрыва бросилась.
— Давай!
Чёрная и белая шерсть, два клубка, что означали счастье и несчастье, везение и неудачу, а порой и жизнь и смерть, расположились на столе. Аллавани шептала молитву, повторяя слова за престарелой жрицей. Она поднесла светильник со священным маслом поближе к гадательной шерсти, да не удержала его. Горящее масло перелилось через край, растеклось по столу. Оно пролилось на шерсть, отчего она загорелась, вся и сразу. Огонь быстро побежал по столу, на пол потекло шипящее масло.
Обе женщины разом кинулись его тушить. Кувшины со священной водой быстро опустели. Вода из серебряных кувшинов, которую набирали в храмах и хранили после великих праздников, заливала огонь.
На счастье, его удалось потушить. Дым от сгоревшей шерсти заполнил домашний храм. Аллавани бросилась открывать ставни.
Снаружи потянуло прохладой, забрезжил рассвет. Аллавани без сил опустилась в кресло. Ночь прошла, а она этого так и не заметила. Её усердие в поисках божественной воли едва не закончились пожаром. Но что же это значило, о чём говорила неудача в гадании? Кто знает.
— Да, я же совсем забыла тебе сказать! Нельзя же так часто гадать! Богам это может не понравиться! Они не любят, когда так судьбу спрашиваешь! Могут теперь такое показать, никто не разберёт!
— Где же ты раньше была, бабушка! Надо было сразу сказать! — рассердилась Аллавани, да вовремя спохватилась. Какой спрос со старой женщины, которая частенько забывала, кто из родни ныне живёт, а кто умер.
Похоже, ей не стоит надеяться, что боги дадут ответ. Придётся покорно ждать, что приготовила ей судьба.
Ожидание длилось недолго. Едва лишь новый день вступил в свои права, и Аллавани вместе с дочерьми села завтракать, вошёл слуга-привратник и доложил, что прибыл Нарикаили.
Аллавани аж подпрыгнула.
— Нарикаили?! Он с письмами?
Вот радость-то! Услышали боги, наконец, смилостивились. Наконец-то, наконец-то новости. Пусть не от мужа, но всё равно сегодня нужно будет щедро отблагодарить богов. Если, конечно, вести добрые. Но разве могут они не быть добрыми после того, как она столько мучилась в одиночестве?
Нарикаили был ей хорошо знаком. Это доверенный человек Пентесариса, её любимого дядюшки, отца Пудухепы.
— Чего же ты ждёшь? Надо было сразу его впустить и привести прямо сюда.
— Но ты же за трапезой, госпожа.
— Это пустое! Письмо важнее! Веди, скорее его сюда!
— Он не один, госпожа. С ним какая-то женщина.
— Женщина?
— Да, госпожа. Женщина с ребёнком.
Амфитея проснулась. Вот и утро. Дом пробуждался. В нём слышались женские голоса, звенели колокольчиками детские. Новый день — новые заботы семейству Эсима.
Так не хочется вставать. Хоть бы ещё немного, хоть капельку побыть там, во сне, в забвении.
С каждым днём светало всё раньше и раньше. Весна вступала в свои права.
Сон совсем прошёл, но Амфитея, не открывая глаза лежала, не спешила подниматься. Она прислушалась к голосам, доносившимся снаружи. Говорили на родном языке, с выговором истинных критян. Каждый раз по утрам Амфитея представляла, что находится сейчас на Крите, в доме отца и матери. Что она ещё маленькая девочка, которая не знает ни забот, ни горя.
Горе...
Горе не избыть. Почему-то боги, знать бы, кто из них, вытравили из её памяти танец на зыбкой границе двух миров. Даже трёх, ибо она едва не провалилась в ту бездну, из которой и морским обитателям не выбраться.
Она помнила, как бежала к обрыву, помнила, как последний раз взглянула на Автолика.
Она видела корабль. Казалось, он был совсем близко, но подножие утёса скалилось множеством острых акульих зубов. Волны с грохотом разбивались о камни. Вода затянута пеной. Прыгать здесь, не зная глубины — хорошее такое самоубийство. Надёжное. А близкий корабль — тоненькая соломинка. Да и нужна ли она была ей тогда? В момент прыжка Амфитея не знала, хочет ли вообще жить.
Она и бежала к этому последнему пределу, не разбирая дороги, вслепую. А перед глазами тогда стояла одна и та же жуткая картина — он падал в бесконечности застывших мгновений, в вечности полусна, навсегда отпечатавшись в сознании. Стоит закрыть глаза — она вновь видит это.
Тогда, перед прыжком, стоя спиной к Автолику, к погоне — она продолжала видеть его смерть. Весь мир стал в эти мгновения нестерпимо ярким, облёкся в кричащие слепящие цвета, какие любят ремту в их хвастливых и величественных пилонах и обелисках.