Теламон долго сетовал, что мирмидоняне нахватались чужих обычаев, они с каждым днём всё меньше ахейцы. На куретов становятся похожи и на северных варваров македнов.
Менна слышал уже такие разговоры. Мирмидоняне рассказывали, будто Зевс создал их из муравьёв отдельно от остальных людей.
И действительно, всё меньше в них людского, сокрушался Теламон.
— Надо дубовую колоду взять, тело в неё уложить, залить мёдом. Упокоить следует на родине, в толосе, а не вот так.
Теламон замолчал. Как видно задумался, а где же у Лигерона родина? Есть ли она у него вообще?
Безвестный ублюдок, взращённый Фениксом в ненависти ко всему и вся.
Разве может зваться героем тот, кто сражался вот так?
Теламон уже был наслышан о перипетиях «поединка». Мирмидоняне явились убить троянского лавагета вчетвером на одного. В твёрдой уверенности, что тот сегодня будет волочиться по острым камням за колесницей. И ничто им не помешает это устроить.
— Во времена-то честные пристало один на один, — растерянно бормотал Теламон, — на колесницах съезжались и бились. Перед лицом богов и ратей. С уговором. Доспехи с поверженного снять — великая честь и доблесть. Никто бы не воспрепятствовал. Боги же смотрят. А вот так бесчестить, над трупом глумиться...
Менна молчал. Он даже не захотел вернуться и снова посмотреть на труп. Насладиться зрелищем.
Брат отмщён. Он, Аменеминет, отомстил. Чужими руками, но разве это важно?
Менна не чувствовал радости. У груди будто дыра бездонная зияла.
Он отстранённо слушал причитания Теламона, пока тот не посмотрел ему в глаза. Тогда басилей Саламина заткнулся и удалился из шатра.
Скорые похороны. Без чёрных одежд, без плакальщиц.
Феникс поначалу тоже что-то там бормотал про колоду, мёд и толос, но потом, посовещавшись с Эвдором, приказал складывать костёр. Огромный. Несколько брёвен из стены нижнего города для этого вывернули.
Менна ходил, будто в тумане и раз за разом задавал себе вопрос — это всё? Дело сделано? Или нет?
Какое ему теперь дело до Трои? Взойти на корабль, да взять курс к Священной Земле, подальше от этих диких нечестивых берегов. И никогда не возвращаться.
Он обещал Величайшему другое. Вовсе не убийство виновника смерти Анхореотефа.
Ну так и то, другое, сделано. Разве нет?
Земли союзника нечестивых хета разорены. Нескоро союзник приведёт своих воинов в войско царька Мур... как там его? Мерсера, вроде?
Может уже никогда не приведёт.
Менне чудилась тень брата. Анхореотеф качал головой неодобрительно. Менна злился, срывал злобу на слугах.
Что-то много всякого ему чудилось в этот день.
Но потом, когда на костёр возложили тело Безгубого, когда следом Феникс привёл на вершину девушку...
Вот тогда, после того, что случилось, Менне стало страшно.
— Не по-людски это, — бормотал Теламон, — не должны так богоравные биться.
Басилей Саламина слыл поборником старины. Всюду возил с собой щит одного из своих предков. Огромный, прямоугольный щит, по плечо совсем не мелкому Теламону[162]. Настоящая башня. Ахеец и имя своё получил в честь этого щита, вернее, ремня от него.
— Не по-людски... Разгневаются боги.
Мирмидоняне боролись под рёв толпы на фоне мятущейся стены огня. В два человеческих роста костёр сложили.
— Господин, — к Теламону приблизился молодой Нестор.
Подавлен парень. Лигероном он восхищался.
За ним, на пару шагов отставая, шёл Орфей.
— Чего тебе? — спросил Теламон.
— Там это...
— Ну чего ещё?
Басилей поднял раздражённый взгляд на кикона-певца, но юноша ответил сам:
— Там троянец пришёл.
— Что? — удивился Теламон, — лазутчика поймали?
— Нет, — ответил Нестор, — он сам пришёл. Даже оружия при нём нет. Лавагета видеть хочет.
— Лавагета? Ну так ведите сюда.
Нестор замялся.
Орфей сказал:
— Я попросил Иолая позвать лавагета. Иолай на троянца один взгляд кинул и сразу чего-то заторопился. Даже будто встревожился.
Теламон скрипнул зубами.
— Да не придёт Алкид. Даже ради погребения не вылез. Срать он на всё хотел. Сюда троянца ведите.
Орфей пожал плечами и удалился. Вскоре вернулся с Оиклом и незнакомцем со связанными руками.
— Сказали же безоружен, — удивился Теламон, — зачем связали?
— Ну, мало ли...
— Развяжите.
Хастияру развязали руки. Он потёр запястья, посмотрел на Теламона и хотел было заговорить, но тут из тени выступил Менна.
162
Слово «теламон» как раз и означает ремень от щита. Большие прямоугольные «башенные» щиты были распространены среди микенцев за 200-300 лет до описываемых событий, однако память о них сохранялась очень долго. Такой щит Аякса Теламонида описал Гомер спустя четыре века после Троянской войны.