Хастияр, как его увидел, так на полуслове запнулся.
От удивления. Хотя, если подумать, чему удивляться-то? Нет, ничего удивительного здесь не было. Ведь с самого начала подозревал, что мицрим в этом всём замешаны. Вот и подтвердилось.
— Ты кто такой? — спросил Менна.
Хастияр хотел представиться, как посол, но передумал и сказал иначе. На языке ремту, конечно, которым в совершенстве владел.
— Я воин царя Солнце Мурсили, Хастияр.
Для Менны это прозвучало так:
«Аха бити ра мур... мер... сер... асти ару».
Менна нахмурился. Чушь какая. Нет, вначале понятно, где «воин царя солнце». А вот потом...
«Больной судья, обильный тростником»?
Бред какой. И что из этого его имя?
— Ра мер... — попытался выговорить Менна, споткнулся и кое-как закончил, — мер... су... Месу.
— Рамесу? — хмыкнул Хастияр, — ну пусть будет Рамесу. Хоть горшком зови, только в печь не сажай.
Ишь ты, честь какая. «Меч Ра». И на имя фараона похоже. «Рождённый Ра»[163].
Последнее обстоятельство заставило Менну скривиться, но ничего лучше в голову не пришло.
Какое интересное явление, однако! Нечестивый хета, наверное, даже не простой воин, а высокородный сидел в Таруисе! Стало быть, не зря всё было? Не ради одной мести? Правильное, государственное дело — сокрушить Таруису, подлого союзника нечестивцев.
Услышали бы сейчас мысли Верховного Хранителя Пентаура или Хаэмуасет, удивились бы. С чего бы союзник, который не предал, а все тяготы и горести с людьми Таруисы разделил — и вдруг «подлый»? Но Менна о таком даже не задумался.
Не зря. Всё было правильно им задумано и воплощено. Ну, может, не совсем всё по Правде Маат получилось. Но зло творили другие, а он действовал во благо. Во благо государства, Священной Земли.
Менна приободрился.
— Зачем пожаловал? Сдаваться надумали?
— Не дождётесь, — процедил Хастияр, — а пришёл я, чтобы просить...
Это слово далось ему с трудом.
— Просить вас. Вернуть тело нашего воина. Ваши люди нарушили все божеские и людские установления, от начала времён заповеданные. Вмешались в честный бой один на один. В спину ударили.
Менна скривился, но Хастияр продолжил речь.
— За боем сегодня боги наблюдали. Неужто не боитесь их гнева? Знаю я, и ваши боги не терпят подобных деяний. Отдайте тело воина, не умножайте бесчестья. И прошу вас, отдайте девушку. Если нужна вам жизнь троянца, возьмите мою.
— Какую девушку? — спросил Менна и тут же догадался.
— Палхивассену, — сказал Хастияр, — ту, что ваши воины угрожали в жертву принести.
— Кто она тебе? — спросил Теламон.
Хастияр повернулся было к нему, но тут негромко пробормотал Орфей:
— Девушку никто тебе не вернёт, даже если бы захотел, — сказал кикон.
— Девушка там, — мрачно мотнул головой Теламон.
В сторону костра. Хастияр посмотрел на мятущееся пламя и всё понял. Сжал зубы и зажмурился.
Они исполнили угрозу. Принесли жертву. Кому? Этому Безгубому... богу? Нелюди...
— Верните тело воина, — процедил он с ожесточением, — побойтесь богов.
— Ничего ты не получишь, — внезапно прошипел Менна, — убийцу брата моего я собакам кину, а ты убирайся! И радуйся, что отпускаю!
Хетт сжал кулаки и шагнул было к мицри, но вдруг почувствовал толчок. Земля содрогнулась под ногами. Он покачнулся и едва не упал.
«Что это?»
Послышались удивлённые встревоженные возгласы. И среди них оклик:
— Хастияр?!
Он обернулся.
Позади него стоял Палемон.
Некоторое время они молчали, глядя друг на друга. Потом лавагет шагнул вперёд и протянул руку.
Хастияр посмотрел на неё, но не сдвинулся с места. Палемон руки не убирал.
В душе Хастияра рушился мир. Исчезли все звуки, будто даже боги, затаив дыхание, следили сейчас за ним, ждали, как поступит.
«Людям лучше слушать песни, петь песни, держать в руках лиру, нежели меч».
«Зачем же боги наделили нас мыслью и способностью к речи?»
«Ты перестал верить в клятвы и договоры?»
Он шагнул навстречу и сцепил предплечья с Палемоном.
Лавагет не отводил взгляд. На скулах его играли желваки.
Все присутствовавшие не проронили ни слова. Даже Менна молчал.
— Пойдём за мной, — сказал Палемон.
Менна подался было вперёд, но Геракл так сверкнул на него глазами, что тот будто на стену налетел.
В шатре лавагета они остались вдвоём. Иолай встал у входа и сложил руки на груди, всем своим видом показывая, что мимо него никто не пройдёт.
— Если бы я знал... — проговорил Палемон.
— Что бы изменилось? — бесцветным голосом спросил Хастияр.