— Потом разберёмся! Давай ещё одно усилие сделаем!
— Я принесу жертвы всем! Всей тысяче богов!
— Благодари свою шпионку! — крикнул Хаттусили, — вперёд! Поможем Гассу!
— Вперёд!
— Ярри!
Солнце село, а луна не спешила показываться из-за облаков, но факелы и пылающие шатры рвали тьму в клочья. Уже горели несколько кораблей.
Хастияр шёл вперёд, колол копьём, часто не видя, куда бьёт. Чья-то оскаленная рожа впереди? Жри!
Теламон собрал вокруг себя лучших воинов и на небольшом рукотворном холме, кургане, который пленники-троянцы насыпали над урной с прахом Лигерона, выстроил небольшой, но несокрушимый островок, ощетинившийся копьями. Хетты и троянцы, совершенно разметав к полуночи лагерь захватчиков, не могли взять эту крепость.
Видя, что сломать стену щитов не выходит, Хаттусили приказал прекратить атаку. Воины откатились на три дюжины шагов.
— Сейчас, сейчас, — Хаттусили шёл вдоль строя, ободряя воинов.
В голове пульсировала предательская мысль:
«Как тогда... Как при Киндзе... Сил не хватит...»
Он увидел Гасса. Хвала богам, живой. Вся гурпису в бликах пламени чёрная. Кровь? Хоть бы чужая.
— Что там?
Вопрос был о южной части лагеря.
— Там вроде всё. Бегут, сукины дети. Преследовать невозможно. Темень, хоть глаз выколи.
— Отбегут и снова вернутся, — с опаской предположил один из младших гал-картаппа[167].
— Нэт, — возразил Хамс-Хартагга, — до утра у них медвежья болэзнь будет.
Хаттусили усмехнулся. «Внука медведя» некоторые не самые достойные черты «деда», как видно, не смущали.
— Добро. Значит только эти остались.
Хастияр отчаянно всматривался во тьму, пытаясь разглядеть, сколько же перед ними осталось аххиява. Тут, как по заказу над головой разлилось серебро — луна показалась из-за облаков.
Хастияр сжал зубы. Микенцев было довольно много, и они бежать не собирались.
— Ну что? — проговорил Хаттусили, — двинули.
Но тут со стороны врага раздался крик:
— Хаттусили! Есть ли среди вас царевич Хаттусили?
Энкур остановился. Он узнал этот голос.
— Чего? — переспросил Орфей у Оикла, — как он сказал?
Ахеец и кикон всё ещё были живы. Орфей пока-что отделался легкой раной руки, а Оикл и юноша невредимы.
— Я не разобрал, — ответил Оикл, — Пен-те-сели? Так, что ли?
— Пентеселия, — пробормотал Нестор, который так же уцелел в предыдущей мясорубке.
— Царица что ли их? — спросил Орфей, — баб-воительниц, этих?
— Да хер его знает.
— Это ты, Мелеагр? — крикнул Хаттусили.
— Он самый! Мелеагр, сын Ойнея!
— В скверный, недобрый час твои боги привели тебя сюда, — крикнул Хаттусили и добавил с издёвкой в голосе, — друг...
Он вышел из строя вперёд.
Орфей морщился, разглядывая вождя кетейцев. Да вроде бородат. Какая ещё «царица амазонок»?
Хаттусили и верно, так и не брился, в отличие от большинства своих воинов.
Мелеагр вышел навстречу.
— Палемон и Ификл тоже здесь? — спросил Хаттусили.
— Ификла давно среди живых нет, — ответил Мелеагр, — а Палемон, скотина, нас бросил и уплыл. Сразу, как с Хастияром свиделся.
Хаттусили удивлённо оглянулся на друга. Тот поморщился и мотнул головой. Дескать, «потом расскажу».
— Чего хочешь-то, Мелеагр? — спросил энкур.
— Жить, вестимо, — честно признался курет.
— Так и жил бы себе за морем. Чего сюда-то припёрся? Второй раз. А раз на раз не приходится. Теперь-то точно сдохнешь.
Мелеагр сжал зубы.
— Твоих-то за собой мы немало утащим.
— Он прав, — негромко проговорил Гасс, — их много ещё.
Хаттусили поджал губы. Он это понимал.
— Хочешь, чтобы я вас отпустил? Вот так, просто?
— Отпусти, — кивнул Мелеагр, — мы всеми богами поклянёмся, что сюда больше не придём. И сыновья наши не придут. А не отпустишь... Что ж, продадим себя дорого.
Хаттусили обвёл взглядом своих воинов. Они молча ждали его решения. Посмотрел на Хастияра, на стоявшего рядом с ним Атанору. Троянцы смотрели исподлобья. Они готовы были умереть, но не отпускать аххиява живыми.
И в этот момент началось началось нечто странное. Невообразимое. Чудовищное. Земля начала дрожать, уходить из-под ног. Будто сейчас шла огромная волна — из глубин, с востока на запад, поднимая и опуская земную твердь, что казалась незыблемой.
Земля раскачивалась, будто желая стряхнуть с себя собственное порождение — род человеческий. И сейчас люди, застигнутые стихией врасплох, чувствовали себя не хозяевами жизни, а всего лишь малой песчинкой, жалкой и слабой перед лицом разгневанного бога.