А Муваталли напротив, будто эстафету от него воспринял деятельность — отвернулся от брата и отправился наводить хоть какое-то подобие порядка в войске. Кто там знает, на что решится сейчас окрылённый Риамасса. А ну как придумает продолжить сражение?
Самим же хеттам подобное мероприятие было уже не под силу. Оставалось только ждать, готовиться к обороне, защищать правый берег Аранту.
Однако мицрим, силы которых приумножились уже не только колесницами, но и подошедшей пехотой двух воинств меша, продолжать тоже не спешили.
Наступила ночь. На берегах реки, разделивших два великих войска, зажглись костры. Только они освещали ночное небо. Боги солнца, которым поклонялись люди из обеих великих держав, покинули смертных. Одних до утра, а иных, истёкших кровью, навечно.
А на следующий день, на левом берегу реки, который теперь всецело принадлежал войску фараона, всё пришло в движение. Но это не было подготовкой к новой атаке, нет.
Воины Страны Реки считали убитых. Своих и чужих. Судьба погибшего противника была незавидной и после смерти. Мёртвым хеттам отрубали правые кисти рук, а тела выбрасывали в реку. Запах человеческой плоти, пролежавшей больше суток на жаре, и запёкшейся крови стоял над полем. Тот, кто хоть однажды услыхал его, уже вряд ли забудет.
Конечно, воины фараона слышали его не раз. Но, чтобы убитых было так много, это было впервые. Тем более, что возиться с телами противника нашлось не так уже много желающих. Большинство тех, кто пережил жестокую сечу, были ранены, да и привлечь к подобной работе могли не всех.
Посмертную судьбу своих павших воинов решил фараон. После того, как к полудню закончили подсчёт погибших, Рамсесу пришлось принять решение, после которого он не смог находиться в разгромленном лагере и удалился ото всех.
Потери были огромными, и речи не было о том, чтобы продолжать сражение. Тем более, что и на следующий день после сражения умирали раненые. Таких чудовищных потерь Страна Реки не знала несколько веков, но страшно было не только это. Самая жуть заключалась в том, что снарядить павших для достойного посмертия не было никакой возможности. Сколько ни было при войске бальзамировщиков, а подготовить сах[62] всех павших совершенно невозможно. И не найти столько телег, чтобы вывести их всех на родину, дабы упокоились в семейных гробницах.
Подобающее погребение было уготовано лишь павшим военачальникам. Рядовых же воинов попросту предали земле. А ведь иные из них числили себя весьма высокородными, не беднота, участь коей — довольствоваться двумя локтями земли на западном берегу Великой Реки. В нынешние совсем не бедные времена, когда уже и строитель гробниц для знати сам себе может добротную мастабу[63] позволить, довольствоваться простой ямой — это самое худшее, что может приключиться с ремту в его земной жизни. И вот приключилось сразу со многими тысячами.
Войн без потерь не бывает. Всякий воин ремту обязан предполагать такой исход, самый неприятный из возможных. Дабы облегчить свою посмертную участь, каждый имел при себе небольшую статуэтку, ушебти, «ответчика», коему предстояло исполнять за хозяина всю работу там, на Полях Иалу. А в одежде у всех была зашита полоска папируса со словами «Нефер-Неферу,[64] ди уат хеб неджем Та-Мери Аменети таа аха…» — «Прекраснейшая, даруй путь радостный и сладкий на запад в Землю Возлюбленных отважному воину…».
В могилы покойников укладывали без извлечения внутренностей, без гробов, даже без пеленания. Едва ли не штабелями. Изо всей положенной утвари лишь небольшие чаши, да алебастровые изображения жаренных гусей, дабы не пришлось Ка, призрачным двойникам воинов, испытывать жажду и голодать, питаясь испражнениями. И всё.
Потери были столь велики, что приказал его величество похоронить лучших воинов своих, словно бездомных бродяг, торопясь, чтобы кости их не достались шакалам. Потому и удалился от всех Рамсес, ибо хоть и был он богом для своих подданных, но в нынешней ситуации лучше быть богом отсутствующим.
Прошёл и этот день. Западная часть неба вновь приобрела багрово-пурпурный оттенок. Наверное, завтра будет ветреный день. Но для Рамсеса цвет закатного неба означал только кровь Атума, умирающего бога солнца.
Фараон стоял на берегу и смотрел на противоположную сторону. Сейчас ему не нужен был кусок хрусталя, чтобы различить, что происходило у противника, ибо он видел ясно, наверное, не только глазами, но и внутренним зрением, зрением собственной души.