— Ты, госпожа моя, и клинописью, и речью народа Бабили владеешь свободно? — спросил посланник, мысленно обругав себя за слегка заплетающийся язык.
Она кивнула, медленно, будто с недоумением, словно речь шла о вещах всем известных и само собой разумеющихся. Будто гость решил спросить, знает ли она, что солнце по утрам встаёт на востоке.
— А книги какие любишь читать? — спросил Хаттусили, — про Гильгамеша читала?
Хастияр бровь заломил. Вот уж от кого не ожидал вопроса про книги.
— Конечно читала, — ответил он за девушку, внимательно разглядывая остатки вина на дне собственной чаши, — будто на аккадском что-то ещё, кроме как песен о героях записали.
Приятель искоса поглядел на него и придвинул поближе к посланнику блюдо с жареной уткой.
Пудухепа, нисколько не смутившись, ответила:
— Читала, но полагаю большую часть истории о Гильгамеше досужими выдумками. Я больше люблю божественные гимны, что написала Энхедуанна.
— Это хорошо, — тихо сказал Хастияр, больше не рискуя мешать приятелю беседовать с девицей, ибо понял, что уткой ему надлежало заткнуть рот, — гимны, это правильно.
— Энхедуанна, это благородная женщина была, дочь великого царя, — Хаттусили решил блеснуть познаниями, показать, что не из дремучего леса вышел.
— Дочь Саргона Великого, — подтвердил Пентисарис.
— А про тебя, усамувами Хастияр, верно ли говорят, будто ты на языке мицрим читаешь? — спросила Пудухепа.
— Читаю.
— А что они пишут?
— Разное, — пожал плечами Хастияр, — о своих богах сказки слагают. Поучения пишут для юношества. Очень любят всех поучать.
— Поучения, это хорошо, — вставил Пентисарис, — юношеству без поучений никак нельзя, а то стариной пренебрегают.
— Ещё страсть как любят пророчествовать, — продолжил Хаятияр, — и предостерегать.
— О чём? — спросил Хаттусили.
— О чарах женских, например, — ответил Хастияр, искоса взглянув на друга.
Тот крякнул, будто поперхнулся, а Пудухепа опустила глаза. Хастияр выпил ещё вина и добавил:
— О путешествиях пишут.
— О путешествиях, это интересно, — сказала Пудухепа.
— У них не очень, — заметил Хастияр, — они обычно о страданиях и злоключениях во время путешествий пишут. Вообще, о страданиях у них много. Читал я как-то, как парень к девушке в рабство попал, потом она к нему, потом снова он к ней в рабство. Мне один мицри папирус с этой повестью за большие деньги продал. Говорил, в Чёрной Земле едва успевают переписывать, как горячие пирожки расходится, на всех рынках нахваливают. А ещё они там жену женой не называют, а мужа мужем.
— А как же? — спросил жрец.
— Жена у них — «возлюбленная сестра»[68]. Для них с сестрой родной возлечь — это нормально.
— Тьфу ты, — поперхнулся жрец, — стоит ли такое в приличном обществе пересказывать? Не зря мицрим боги покарали! Потому они и проиграли нашему великому царю! Не иначе, как боги отвернулись от фараона!
— Воистину не стоит. Прости меня, усамувами, что оскорбил твой дом подобными речами, — повинился Хастияр, — верно, довольно о мицрим, лучше о чём-нибудь более пристойном поговорить.
Тему сменили, но посланник всё равно никак не мог уняться. Слегка наклонился к Хаттусили и сказал негромко:
— Вот уж не подозревал, что кроме красоты, тебе в женщинах нравится ещё и развитый обширным чтением ум.
«Шепот» его не услышал только совсем глухой, а таких за столом, похоже и не было. Пудухепа покраснела. Хаттусили наступил Хастияру под столом на ногу. Тот, наконец, совсем заткнулся.
Остаток вечера, что провели за столом, беседовали между собой только двое, Хаттусили и Пентисарис. Обсуждали, как изменятся теперь цены на зерно и лён. Посланник, кажется, там же и задремал. Временами Хаттусили и Пудухепа украдкой ловили взгляды друг друга и каждый раз поспешно отводили глаза.
Из-за стола расходились уже в темноте. Отец провожал Пудухепу до дверей её комнаты. Впереди шла старая нянька девушки, Нинатта, несла светильник.
По дороге, отсчитывая ступеньки, полагаясь больше на память, чем на слабое освещение, верховный жрец обратился к дочери:
— Я тебя, Пудухепа, всегда хвалил. А сегодня похвалю особо. Вот правильно ты делаешь. Если тебе мужчина понравился, ты не теряйся. Говори ему сразу, что-нибудь умное, даже слишком. Что-то, о чём большая часть людей и не догадывается, да и понять неспособна. Чем заумнее, тем лучше.
68
«Возлюбленная сестра», «возлюбленный брат» — обращение к жене и мужу, характерное только для XVIII династии Нового Царства. Во время Рамсеса II уже так не говорили.