Скрипнула дверь и в комнату вошёл мужчина. Бросил взгляд на столик с кувшином и чашей. Усмехнулся.
— Чего-то я устал, Хетти. — сказал Автолик.
— Скажи ещё, что всех сил мужских ришился.
«Ришился». Она очень хорошо говорила на ахейском языке, но нет-нет, да проскальзывал в речи трудно истребимый критский говорок. Не выговаривали критяне «л». Как, впрочем, и ремту. Но она научилась и нечасто выдавала себя. Возможно, тому способствовала кровь, что текла в её жилах. Царский род Кносса уже двести лет, как наполнился кровью захватчиков ахейцев, что пришли на остров, когда ослабела власть потомков Миноса, первого с таким именем. Кара богов настигла великую морскую державу. Колебатель земли Потедайон, Посейдон рассердился на своих детей и разрушил древние дворцы. Их отстроили заново, он разрушил их опять. Захирел род Миносов и пал под мечами ахейцев. Они стали хозяевами Крита. Настоящие критяне ещё жили на острове во множестве, но уже под властью ахейцев. Впрочем, завоевателям пришлись по душе обычаи богатых, изобильных прекрасными удивительными вещами островитян. Они сами стали Миносами. Так звался и дед Амфитеи.
— С тобой лишишься, да. Ты кого угодно досуха выпьешь.
— Потом оживлю, — она улыбнулась. На сей раз выговорила правильно.
— Привет, Маи, — Автолик сел на край её ложа и рукой подразнил кота, — ну-ка, не кусайся. Ишь, защищает он тебя.
— Мр-р?
— Ревнует.
Автолик рухнул на спину. Ложе с опаской скрипнуло.
— Да я, Хетти, не телом устал. Душой.
— Я вижу, — она наклонилась над ним, — что-то тяготит тебя.
— Тяготит, да. Что я здесь делаю, Хетти?
— Ты здесь со мной. Я люблю тебя, а ты меня.
— А это точно любовь?
— С чего вдруг сомнения?
Он не ответил.
Она встала, подошла к столику, где лежало бронзовое зеркало. Сняла браслеты. Здесь стояли баночки и коробочки. В одних толчёный малахит для чернения глаз, рисования знака Уаджат. В других душистое масло для кожи, шарики кифи для чистоты дыхания. Автолик понятия не имел, для чего нужна большая часть вещей на этом столике.
Он встал, приблизился к ней и прикоснулся к застёжке ожерелья.
— Я следовал за другом, Хетти. Теперь его нет. Что я здесь делаю?
Освобождённое ожерелье соскользнуло в подставленные ладони женщины. Она обернулась. Приложила палец ему к губам, а потом мягко толкнула ладонью назад, на ложе.
— Не говори ничего…
Распустила поясок. Расстегнула фибулы на плечах. Лёгкая ткань скользнула к ногам.
Потом они лежали, обнявшись, лишившись сил и она задумчиво водила пальцем по его груди. Автолик смотрел в потолок. Миухетти видела, что он сейчас опять не с ней, где-то далеко.
— Ты помнишь свою мать? — спросила она, приподнявшись на локте и посмотрев на него.
— Нет. Она умерла родами. Мне потом говорили, что мать разгневала Владычицу Зверей,[81] красотой своей возгордилась, бахвалилась. Вот Лохия и не пришла. Ещё один хрен мне втирал, будто богиня стрелой моей матери рот заткнула. Так я с ним поспорил, что это враньё. Из стрелы некудышная затычка, она же тонкая.
Он замолчал.
— И как? — спросила Миухетти.
— Проспорил. Хорошая оказалась затычка, он так и не заговорил больше.
Миухетти улыбнулась. Некоторое время оба молчали.
— Как её звали?
— Хиона, — нехотя ответил Автолик.
— А твоего отца?
— Неужто не слышала? — повернул он к ней голову.
— Слышала. От Тарвейи.
— Что же тогда спрашиваешь?
— Дивлюсь просто. Не встречала прежде сына бога.
Она провела пальцем по длинному шраму на груди Автолика.
— Ты вроде смертный.
— Я лист на ветру. Куда ветер дует, туда меня и несёт, — сказал Автолик, — потому и сказал Сиванале при знакомстве, что отец мой сам Трёхглавый[82]. Нет другого человека, что сложил бы на перекрёстках больше камней, чем я. Отцу во славу.
— Что же за отец такой, что сын его именем называется только в пьяной компании, а среди людей достойных никогда? — укоризненно спросила Миухетти.
— Тарвейя достойный, — сказал Автолик, — и Сиванала таков был.
Он замолчал так надолго, что она решила, будто уже ничего от него и не добьётся, когда он вновь заговорил:
82
Трёхглавый — эпитет Гермеса, бога перекрёстков. В микенскую эпоху на перекрёстках путники приносили жертву Гермесу, покровителю путешественников, добавляя новые камни в пирамидки. Впоследствии вместо них стали устанавливать столбы с изображением бога — гермы.