Он отпустил зодчих, не поскупившись на похвалу и посулы щедрой оплаты. Те, свернув свои папирусы, забрав липовые доски, с поклоном удалились. В дверях столкнулись с гонцом.
Тот остановился на пороге мегарона, согнулся в поклоне.
— Важные вести, великий царь!
— Говори, — разрешил ванакт.
Тот заторопился, захлёбываясь от радости:
— Победа, великий царь! Побили наши Эриманфского Вепря! Возвращается войско! К городу уже подходят. Слава великому герою Палемону!
Эврисфей поморщился. Небрежно махнул рукой.
— Ступай.
Как только гонец удалился, Эврисфей вскочил и начал ходить по мегарону, взад-вперёд, время от времени задевая тестя широкими полами пурпурного одеяния. Микенский ванакт при ходьбе слегка прихрамывал на левую ногу. Сказывалось родовое увечье. Тяжёлые были роды у его слишком юной матери.
— Чего ты забегал? — спросил Амфидамант.
— Третья! Подряд!
— Так это же хорошо. Капрей хоть и мелочь, а всё же Пелопид. Очередной шажочек сделали. Теперь Авгий ещё хуже будет спать. Ты-то чего напрягся, зятёк?
— Он побеждает, — процедил Эврисфей, — народ его любит.
— Не стоит раньше времени переживать, зять мой, — сказал Амфидамант, — Алкид тебе ничем пока не угрожает.
— Пока не угрожает, это верно сказано, — Эврисфей уселся на трон обратно и изо всех сил сжал подлокотники, — и не зови его так! Он не сын Алкея!
— Сын, не сын, — спокойным тоном рассуждал Амфидамант, — сейчас ничего тут не доказать. Разве что у Алкмены вытянуть признание. Да и тоже мне, тайна. Я всё равно не вижу здесь поводов для беспокойства.
— Почему?
— Потому что я в людях понимаю. Палемон — простак. Просто добродушный верзила.
Эврисфей горько усмехнулся.
— Простак… Ни одно застолье в городе не обходится, чтобы этого простака не восхваляли. Мужи как соберутся за столом, так первой здравицу провозглашают за Алкида. Сын Алкея он для них! И подвигами его похваляются, будто бы он за это им приплачивал. А женщины? Едва его завидят, так из платьев лезут.
— Так потому и любят, что простак. Свойский. Вот младшенький Алкмены, это да. Торчит в тени, а на басилея куда больше похож.
Эврисфей обиженно скривил губы. «Куда больше похож…» Тестюшка дорогой ни во что его, ванакта, не ставит. Никогда не ставил и никогда не будет. И ведь на здоровье не жалуется, зараза. Никак не помрёт.
— Ификл — сын Амфитриона, — буркнул ванакт, — это знают все, и никто никогда в том не усомнится. Фиванец здесь никаких прав не имеет.
— Он имеет влияние на брата, — наставительным тоном заявил геквет, — напрасно ты меня тогда не послушал. Вот его-то как раз опасаться стоит.
— Нет. Это слишком рискованно, — мотнул головой Эврисфей, — открыто я не трону его и пальцем.
— Яд? — пожал плечами Амфидамант.
— Все всё сразу поймут. Народ взбунтуется, и никакая стража не защитит меня от Палемона.
Амфидамант задумчиво пригладил бороду. Видно было, что он и сам в своём предложении не очень-то уверен.
— Ладно. С этим спешить не следует. Обмозгуем ещё. Хорошо бы их как-то разделить.
Он помолчал немного и добавил:
— У Пелопса выводок большой. На десяток алкидов хватит.
Эврисфей бросил на тестя взгляд исподлобья. Нарочно ведь злит.
— А ты не теряйся, — сказал Амфидамант, — он всего лишь лавагет. Его дело крушить черепа дубиной. А ты здесь власть! Ты правишь по закону, и все, от батраков на поле до предводителя воинов тебе подчиниться обязаны. А чтобы не зазнался наш не-пойми-чей-сын, в любых победах его ищи ты изъян. Его нельзя не обнаружить, если захотеть.
Эврисфей буркнул в ответ нечто неразборчивое.
— Ладно, — сказал Амфидамант, — пойдём. Встречать надо героя нашего.
Солнце нещадно жарило с раннего утра. Автолик, укрыв голову полой плаща и обливаясь потом, погрозил кулаком огненной колеснице Хавелиоса[98]. Та лениво, но неудержимо приближалась к зениту и ещё до того, как достигла его, ахеец, восседая на осле, въехал в Нижний город и почти сразу оказался в оживлённых торговых рядах.
Микенская агора, заставленная лавками с полотняными или соломенными навесами, запруженная телегами, щедро удобренная навозом, конечно, не могла соперничать с виденными Автоликом поистине огромными рынками в Пер-Рамсес или финикийских городах, но всё равно впечатляла.
Чего тут только не было! Микенские расписные амфоры соседствовали с афинскими. Одни продавали пустыми, а рядом стояли другие, заполненные финиками, миндалём, оливками, кориандром и шафраном. Масляные лампы и сотни амфор с маслом. Тюки с тканями. Мечи «чёрной бронзы»[99] с Крита и среди них пара железных клинков из Хайасы. Благовония. Духи, сделанные в Пилосе из терпентинной смолы, привезённой из Ханаана. Бусы из стекла, агата, сердолика, кварца, фаянса. Чёрное дерево из Куша. Слитки тирийского стекла. Лениво жующие сено козы. Суетливые, испуганно блеющие овцы. Невозмутимые волы с кольцами в ноздрях. Неповторимые ароматы. Какому-то ослу приспичило поорать. Дюжина местных псов это не одобрила, зашлась лаем.
98
Хавелиос — микенское слово «солнце». Возможно, хотя и не доказано, что так звали и бога солнца, предшественника Гелиоса.
99
«Чёрная бронза» — мышьяковистая бронза тёмного оттенка. Исторически появилась раньше оловянистой из-за дефицита олова в Средиземноморье. В классическую эпоху ценился ещё один вид чёрной бронзы — гепатизон, содержавший по 8 % золота и серебра.