— That is fair thought to lie between maids' legs! [24]
И всем опять стало неловко. Хорошо, что Матрёна не понимала по-английски!
— О чём они? — тихонько спросила она, перебирая его волосы.
— Дети, — равнодушно ответил Стас. — Шалят. — И продолжал себе лежать как лежал.
— А знаете ли вы, други мои, легенду о мастере, который расписывал монастырский храм? — прогудел в свою чёрную бороду А. Горохов, выпив очередную баклажку кваса и оглядев раскрасневшиеся физиономии студентов. — Нет? Между тем это весьма увлекательная легенда!
— Я бы с удовольствием послушала в вашем изложении! — воскликнула Маргарита Петровна. — Насколько я знаю, настоятель категорически возражает против правдивости этого рассказа?
— Ну-ка-с, ну-ка-с, — добродушно сказал академик. — Я ничего такого не слышал…
— Вы общались-то в основном с настоятелем, — сказал Жилинский, — а он и впрямь против апокрифов несколько настроен…
— Так вот, — начал краевед. — При царе Алексее Михайловиче в деревне появился неизвестно откуда чудесный мастер, юноша неописуемой красоты. Тогда не было не то что храма, но даже монастырских стен! Но этот юноша сказал: «Истинно говорю вам, здесь воздвигнутся и собор и колокольня, во славу Господа Бога!»
Стас, услышав про «юношу неописуемой красоты», даже отложил свою травинку. А Горохов, почувствовав всеобщее внимание, пел соловьём:
— И объявил этот юноша, что, пока будут возводить собор, он останется в Плоскове, чтобы вести жизнь трудную и праведную! И грянул гром, разверзлись небеса, и глас Божий произнёс (весь мир это слышал!): «Сей сын мне люб, отдаю ему долю небесного коваля». И пред изумлённым народом появилась изба ладная, а в ней — девица пригожая, и в тот же час обвенчались они Божиим соизволением.
— И стали жить-поживать и добра наживать! — дурашливо прокричал Дорофей, и Саша Ермилова немедленно стукнула его по спине ладонью.
— Не мешай! Не мешай! — закричали девушки.
Но краевед уже сбился. Он пошарил в пакетах, нашёл там огурчик, скушал его и будничным тоном закончил:
— Короче говоря, когда построили храм, этот мастер его расписал святыми сюжетами. А закончив роспись, оглядел работу и понял, что цель жизни его достигнута. И взобрался он под самый купол да и сиганул сверху вниз, и душа его вернулась к Отцу Небесному. Там дальше про вдову его, праведницу. А прозвище тому мастеру было — Спас.
— Как?! — вскинулся Стас.
— Спас, — мелодичным своим голосом ответила ему Маргарита Петровна. — Аватара Христа своего рода. Ничего сверхоригинального. Подобные сюжеты записаны во множестве в северных деревнях.
Стас, издав негромкий стон, повалился лицом в траву и зажал уши ладонями.
— Простите, а как звали вдову того мастера? — подала голосок Алёна, показывая всем, что она увлечена историей, а ни до чего другого, вроде Стаса с Матрёной, ей и дела нет.
Горохов огладил бороду, вздохнул и ответил:
— Сие, моя милая, науке неведомо.
Академик Львов начинал слушать Горохова с любопытством, но быстро пришёл в раздражение и на протяжении всего рассказа безмолвно демонстрировал своё неприятие. Он то закатывал глаза, то вздевал вверх брови, то колыхался всем телом забывая даже посасывать вино. Теперь его наконец прорвало:
— «Науке»! — прокаркал он. — Должен вам заметить, господин Горохов, что свои фантастические версии вы строите на основании слухов. Ну с какого несчастья вы приплели сюда царя Алексея Михайловича? Где вы его нашли?
— Это, уважаемый Андрей Николаевич, не слухи, а народный фольклор, записанный специалистами, подвижниками.
— Знаю я ваших подвижников, и вас я тоже знаю, — брюзжал академик.
— Фольклорную запись о данном событии сделал Никитин в начале девятнадцатого века, — пояснила ему Маргарита Петровна. — Но, господин краевед, в этом рассказе царь Алексей Михайлович действительно не упоминается.
Львов посмотрел на доцента Кованевич с тем же выражением, с каким совсем недавно смотрел на аппетитный кусок барбекю, и победоносно бросил краеведу:
— Вот видите! Не было там никакого Алексея Михайловича, не было! Где вы его взяли?
— А в преамбуле, Андрей Николаевич, в преамбуле! Там описано, что Никитин приезжал в Плосково в 1822 году, в связи с чудесным явлением верующим Прозрачного Отрока, провёл здесь много времени, а в сборник включил только самые непротиворечивые, взаимно подтверждающиеся рассказы. Поведал ему про Спаса некто Тит Куракин, муж преклонных лет, который был правнуком непосредственного свидетеля, крестьянина Кураки, монастырского рыбьего ловчего! А родился Тит, когда прадед его был жив, и слышал всю историю непосредственно от него! Потому Никитин и делает вывод: видимо, события происходили при царе Алексее.
Академик вскочил на ноги:
— «Видимо»! — издевательским тоном провыл он. — Всё-то у вас «видимо», а если не «видимо», то «очевидно». На вере основаны ваши выводы, уважаемый, а не на знании. Нет источников, подтверждающих строительство монастыря в семнадцатом веке! Всё! Не могу вас больше слушать! Иду купаться!
Он двинулся к реке и на ходу скинул халат на песок, оказавшись в длинных плавательных трусах. Когда он вошёл в воду, краевед Горохов, разгорячённый спором, тоже поднялся с земли и побежал вслед за ним. Дальнейший их спор доносился до берега урывками:
— … запискам Платона о какой-то Атлантиде верите, а запискам Никитина…
— … факты на стол…
— … а если сгорели…
— … мракобесы!..
— … как нашли книгу с конкретной датой, вы её и в расчёт брать не хотите…
— … фантазий Николая Морозова начитались, любезный…
Матрёна шепнула Стасу, что ждёт его нынче ночью у себя, а сейчас ей пора на ферму, и ушла. «Постойте-ка, — подумал Стас, проводив её взглядом. — А что это ещё за Прозрачный Отрок, о котором говорил краевед? Чудесное явление верующим Прозрачного Отрока?.. » Он поднялся, и ноги сами понесли его к реке.
Два немалых телом господина стояли по пояс в воде и, упираясь друг в друга могучими животами, продолжали собачиться, то есть вели научную дискуссию. Вздымая брызги, Стас решительно подошёл к ним и постучал А. Н. Львова пальцем по плечу.
— Господин академик! — сказал он. — Там Маргарита Петровна заскучала, а профессор Жилинский откупорил новую бутылочку. Вы уж идите.
— А, чудно, благодарю, — ответил академик и, помахав рукой, прокричал: — Игорь Викентьевич, голубчик, я иду!
— А до вас, господин Горохов, у меня дело есть, — сказал Стас после того, как Львов удалился, нисколько не усомнившись в праве этого странного студента распоряжаться передвижениями академиков в пространстве. — Вам не побрызгать на спинку, для охлаждения?
— Нет, благодарю. — И краевед всей своей массой сел в воду. — Уф-ф, хорошо! Присаживайтесь рядом, друг мой. Что за дело?
— А вот вы упомянули о Прозрачном Отроке. Не поделитесь ли, кто таков?
— У-у-у, это занятнейшая история. Святейший синод специально заседал! Якобы случилось в Плоскове, в церкви Покрова Богородицы чудо: Прозрачный Отрок возник на амвоне, прямо во время пасхальной службы.
— А разве в Плоскове была церковь?
— Была, после победы над Наполеоном поставили. Там сейчас вместо неё гостиница. А в 1822 году произошло явление Отрока. И власти церковные встали в тупик: как сие толковать? Если бы от того чуда что хорошее произошло, наверняка прославили бы его во все края. Но результат был, сказать по правде, печальный: церковь сгорела едва не вся, батюшка умом тронулся, троих насмерть задавили, а местный помещик вскоре помер.
— Как помещик? Деревня-то была монастырской…
— Это вы, друг мой, плохо историю учили. Пётр-то Алексеевич, при котором, по мнению этих фанфаронов, академиков, в монастыре построили храм, наоборот, лишал монастыри всяких привилегий! И земель с людишками у них поотнимал немало. Да. В общем, Синод решил шуму не поднимать и местную церковь не восстанавливать, тем более что тогда уже Плосково и Рождествено практически слились.
24
Очередная шекспировская двусмысленность. Можно понять как: «Хорошая мысль — улечься между девичьих ног» — и как: «Врать, лёжа между девичьих ног, — это правильно». Перевод О. Горяйнова.