«Вы б знали, как сложно в 1798 году заработать в Америке денег, чтобы свалить в Старый Свет и начать совершать свои подвиги!
Ведь жизнь — она затягивает. Кушать хочется каждый день. Так ведь? То-то же. А кто накормит? Пришлось мне искать работу. И что обидно, работы — навалом! Но каковы мои умения? Водить машину — здесь этого не надо. Регистрировать входящую корреспонденцию в банке — тоже мимо. Ну, значит, остаётся, как и в прошлом моём погружении, когда я спас Билли Пенна, ухаживать за свиньями, плотничать, валить лес и гробить время прочими идиотскими способами.
А ведь я не за тем сюда попал! У меня были планы !
Что ещё я умел? Стрелять. Да уж, чего-чего, а пострелять в этих кукол я был готов. Кстати, таким умельцам ещё и passe port [54] выправляют; от настоящего не отличишь.
… А потом чуть не спятил, заговариваться стал. Это после первого «дела» началось: и вправду стал говорить сам с собой. Нет, не сам с собой, — с тем молодым белобрысым почтальоном с Нижних территорий, которого пристрелил в упор, чтобы взять денежные переводы. Приходил он во сне пару раз… Болтунишка…
А потом встретил серьёзных людей.
В общем, на дорогу в Европу заработал».
… Обо всём об этом Клаус фон Садофф мог бы рассказать графу Палену. И о многом другом…
Когда он прибыл в Париж, 1800 год уже катился под горку. Клаус знал, кто согласится заплатить за голову Наполеона: глава банкирского дома Натан Ротшильд, — и даже вёз рекомендательное письмо от своего бывшего патрона; тот сообщал, что «The bearer of this in different skills is rather skilful» [55].
Имевшаяся у Ротшильдов монополия на банковское управление позволяла им руководить общественными процессами, по своему усмотрению изымая или запуская в обращение необходимую денежную массу. Желая ускорить обороты, а значит, и свои прибыли, Натан заказал специалистам новый идеологический проект. Те изобрели бренд «демократия» и предложили красивый лозунг: «Свобода, равенство и братство». Но — всякое бывает. Некоторые люди ничего не поняли и затеяли резать как раз тех, кому должны были стать равными братьями.
Тогда Натан Ротшильд выбрал генерала Наполеона Бонапарта на роль «твёрдой руки» — разумеется, ожидая от него определённой благодарности, хотя бы крупного государственного займа. Но и этот ничего не понял: захватив Париж и взяв власть, укусил кормящую руку, отказался присоединиться к банковской империи Ротшильдов, отказался взять у них деньги в долг, а в довершение обиды учредил Французский национальный банк.
Ну, это вообще хамство. Натану такой вождь нации был не нужен. Его агенты наняли роялиста Сен-Режана организовать покушение, а сам банкир, от греха, уехал в Лондон. А Сен-Режан начал готовить подрыв кареты Наполеона, заранее зная, что 24 декабря 1800 года тот будет ехать в Парижскую оперу на первое исполнение оратории Гайдна «Сотворение мира» по улице Сен-Никез. А заранее он об этом знал оттого, что и билеты в оперу, и кучера с каретой предоставили Наполеону люди Ротшильда.
Эх! Что за недоумок сказал, будто «революции замышляют гении, совершают фанатики, а их плодами пользуются проходимцы»?.. Лажа всё это, словоблудие на потребу плебса и журналистов-недоумков. И замышляют, и совершают, и пользуются плодами всегда одни и те же люди — финансисты. Те, кто держит руку на крантике, из которого текут денежки. Те, кому денежек всегда хватает, чтобы самим оставаться в тени и только дёргать за ниточки, управляя движениями гениев, фанатиков и проходимцев.
Финансисты — они не лучше, не умнее, не сильнее и уж далеко не красивее тех, кем управляют, кого посылают на убой, кому отдают приказ стрелять в себе подобных, кого возносят над толпой, чтобы после за ненадобностью бросить под ноги этой же самой толпе. Но они в нужное время оказались рядом с мешком денег, на который не погнушались наложить лапу!
Клаус фон Садофф готов был любить таких людей и готов был их всех поубивать, только бы самому оказаться в числе держателей самого главного мешка.
Но он, как всегда, опоздал. И, не застав в Париже начальника, Натана Ротшильда, не зная, кто ещё в курсе деликатного дела с убийством Наполеона, стал болтать со всеми сотрудниками банка подряд, намекая, какой он великий специалист, и предсказывая, что покушение на первого консула сорвётся.
Он-то рассчитывал, что к нему, притащив с собою тот самый мешок денег, прибегут, чтобы нанять, но никто его не нанял, а когда покушение Сен-Режана действительно сорвалось, на него начали охотиться и люди Ротшильда, предполагая, что это он имподгадил, и люди Наполеона.
Ему оставалось одно: to clear out [56], направив стопы свои в Санкт-Петербург, тем более что до покушения на императора Павла оставалось три месяца. Но путь был только через Испанию, Танжер и Стамбул; в итоге в Петербург он попал в самый канун покушения — 11 марта 1801 года.
Так что времени не было совсем. Выяснять, с кем его путают, Клаусу было некогда. Ну есть тут другой Садов, и чёрт с ним. Фамилия не из редких.
— Граф, — сказал он Палену, нарушая все приличия. — Мне известно о задуманной вами маленькой l'escapade [57]. — Заметив, что Жеребцова страшно побледнела, а граф поднял левую бровь, поспешил успокоить их: — И я на вашей стороне.
Если Ольга Александровна Жеребцова всем своим видом, всемповедением выдавала, что сразу поняла, на что намекает собеседник, то граф Пален был невозмутим.
— О чём вы? — удивлённо спросил он.
— Я о том, ради чего вы только что виделись с Александром Павловичем, ради чего собираетесь вечером у генерала Талызина, ради чего, наконец, в Петербург пришла сегодня английская яхта.
— И ради чего, по-вашему? — Пален был спокоен.
— Чтобы убить императора Павла.
— Чушь! Глупость! Да, с наследником мы обсуждали некоторые проблемы, и собираемся у Талызина, и даже, быть может, пойдём к Павлу Петровичу, но лишь затем, чтобы поговорить с ним!
— Surely [58]. А военная английская яхта будет последним вашим аргументом. Вы поймите, граф, я говорю с вами об этом не потому, что хочу вас выдать. Просто мне известно, что ваша авантюра обречена. Иначе бы я не стал вмешиваться.
— Что известно, откуда?
— Известно, что некий солдат в некое время поднимет некий полк и вас всех схватят, часть убьют на месте, часть повесят позже — в том числе и вас, граф. Англичане вас не спасут; лорд Уинтворт уйдёт от ответа, поскольку он дипломат; он спокойно уплывёт в Англию и женится там, совсем не на вас, графиня.
— А на ком?! — вскричала Жеребцова.
— Давайте не будем отвлекаться на пустяки.
— Ничего себе, пустяки! Да это же самое главное!
— Тихо, — внушительно сказал граф Пален. — Как вы можете знать о том, что будет, и про этого солдата?
— Неужели княгиня Радзивилл? Ха-ха-ха! — кричала Жеребцова. — Или княгиня Толстая? Кто? Скажите.
— Он не может этого знать, дорогая, — попытался успокоить её Пален. — Подумайте сами: откуда?
— Нет: кто? Кто?
— Какая вам разница, графиня, если вы будете на каторге? — удивился Клаус.
— Откуда ему знать, кто, когда и на ком женится? — топнул ногой Пален.
— Вы мне не верите? — улыбнулся Клаус.
— Помилуйте, но ведь нужны доказательства.
— Сегодня же вечером. Ведь это так понятно!
— Не знаю, что вам понятно, а я вам не могу доверять.
Клаус прошёлся туда-сюда, размышляя. Его собеседники с тревогой следили за ним. Что он мог им сказать? Что солдат по имени Степан успеет поднять полк и спасёт Павла? Он уже это, по сути, сказал, скрыл только время и место: почти полночь, Преображенский полк. Граф не поверил. А ведь это всё, что ему известно! Рассказывать, как об этом Степане напишут оперы и снимут кинокартины? Глупо. Он даже описать его не может.
54
Буквально «пройти через порт». Король-Солнце собственноручно заверял дорожные удостоверения, и выражение «пасе порт», часто повторяющееся в них, привело к тому, что дорожные бумаги с подписью Людовика в народе так и прозвали «паспорт». Слово быстро прижилось, и не только во Франции (фр.).