Об этом размышлял Стас, выйдя из ближайшей к его каюте умывальной, расположенной рядом с душевой и ватерклозетом. Отмыв сажу с лица и рук, он направился к себе, чтобы сменить рубашку перед обедом.
Поприветствовав третий раз за день Сержа, слоняющегося по коридору, вошёл в каюту, стянул рубашку, оставшись в одних лишь брюках. В дверь постучали.
— Входи! — крикнул он, полагая, что это опять тот же Серж, но вошла Мими, Откуда взялась? Ведь он секунду назад был в коридоре и её не видел!
— Каким чудом? — спросил он.
— А я в соседней каюте, — мурлыкнула она со своими всегдашними перепадами интонации. — Услышала, что вы с Сержем бу-бу-бу… дай, думаю, зайду посмотрю, как он тут устроился… искусствове-ед… кня-азь…
Говоря это, она оглядела каюту, книги на столике и самого полураздетого Стаса и продолжала:
— Кни-ижки у него… умный он. Грудь у него, — провела по его груди пальцем, — вы-ыпуклая, редкость в наше чахоточное время…
— Ну, — смутился он, глядя сверху на её макушку, — предположим, у Сержа грудь шире раза в три.
— И кни-ижек у Сержа целый шкап, — продолжала она в том же тягучем темпе, — и фре-ески Серж рисует на досуге…
Лукаво глянула на него, засмеялась:
— Испугались, князь? Покажите-ка мне, что у вас тут за книги.
Он показал; Мими быстро просматривала аннотации, откладывая в сторону то, что ей и так было известно.
— Эту я читала… Эта у меня есть… А это что? — И взяла в руки книгу А. А. Букашкова «Фон Садов, которого не было». — Тут про того Садова, который геолог, ученик Ломоносова?
Стас объяснил, что на самом деле это роман, выдумка, но с элементами исторического исследования. О Ломоносове там нет ни слова; главная интрига — участие фон Садова в заговоре против Павла Петровича. Якобы он разоблачил знаменитого фельдфебеля Степана, что способствовало гибели Павла.
— Степан… — задумчиво произнесла Мими. — Не был бы он одиночкой, мог бы спасти императора. Дадите почитать эту книжечку?
Стас её ещё сам не дочитал, но отказать Мими не мог.
Ударила рында к обеду.
От России на всемирную выставку в Париж художников всего ехало восемь душ, девятым в их группе числился доктор искусствоведения Андрей Чегодаев, а за их столом в ресторане, как оказалось, был и неожиданный десятый: Виталий Иванович Лихачёв.
— Вы сами-то из наших? Человек искусства? Или… по-другому какому ведомству проходите?.. — тревожно спросил его Чегодаев.
— Юридическое обслуживание, сэр. Я улаживаю конфликты. Господа! Предположим, чью-то картину хотят купить, но стороны не сходятся в цене. Зовите меня!
В отличие от капитанского стола, за которым кормили "звёзд», здесь не полагалось меню в кожаном переплёте. Впрочем. здесь меню не было и в любом другом переплёте. У художников только поинтересовались, мясное или рыбное блюдо подавать в качестве горячего.
А напитки — отдельно, за свой счёт.
Услышав об этом, живописцы приуныли. Они рассчитывали, что хотя бы по соточке нальют бесплатно. Но морской воздух пробуждает аппетит, поэтому некоторые набросились на салат из крабов, а некоторые… из числа тех, кто знал, с кем надо дружить, затеяли обсуждение животрепещущего вопроса: не взять ли в складчину литровую бутыль водки? Лихачёв делал вид, что их не слышит, потом ушёл, вернулся, а прибежавший следом стюард стал живо загромождать их стол графинчиками, приговаривая: подарок-с от неизвестного благодетеля.
Андрей Чегодаев, что было в его характере, устроил сквалыжный допрос: почему да с какой целью Виталик спаивает творческую интеллигенцию, на что тот, смеясь, отвечал, что его претензии юридически не обоснованы: благодетель-то неизвестен! Художники искусствоведа, как оно от веку заведено, заклеймили придирой, постановили ему не наливать, а сами выпили за начало плавания. Потом за то, чтобы доплыть. Потом — чтобы вернуться.
К столу капитана, который обедал вместе с самыми важными персонами из числа пассажиров, проследовала Марина в сопровождении министра культуры Российской республики, его жены, верной Мими и прочих. Увидев их, вскочил на ноги портретист Михаил Соколов.
Это был довольно пухлый субъект, носивший маленькое лицо, затерянное в куче многочисленных щёк и подбородков. Стас имел возможность, переодеваясь в петроградской квартире Анджея Януарьевича, видеть портрет работы этого художника: отчим был изображён в полный рост, в парадном мундире, с саблей на боку. Особенно поражала монументальная золочёная рама.
— Господа! — восторженно прокричал Соколов. — Я поднимаю свой бокал за нашу власть, наше правительство твёрдой руки, которое уверенно выводит страну из кризиса, бьёт националистов, борется с бедностью и…
— … и катает нас в Париж на халяву! — весело добавил авангардист Коля Терещенко.
— Пошёл ты, — нагнувшись, с ненавистью прошипел Соколов, страшно выпучив глаза и тряся всеми своими щеками и подбородками; потом выпрямился и закончил, с каждым словом повышая свой и без того тонкий голос:
— И за нашу хозяйку, Марину Антоновну Деникину!
Художники закричали «ура!» и выпили; от других столиков тоже послышались крики поддержки и звон бокалов; Лихачёв,вместо того чтобы пить, аплодировал.
Художник по фамилии Старбёрдский педантично долбал Колю Терещенко:
— Наша поездка — это не халява, как вы изволили выразиться, господин малоросс, а признание таланта и наших заслуг перед отечественной культурой, чтобы мы и далее… в меру сил… способствовали процветанию России. Полагаю, что и вас для этой поездки не на помойке нашли. Могли бы соответственно уважать власть.
— Да уж, ты, Коля, язык-то попридержи! — присоединился баталист Котов. — Ладно бы ты один ехал. Ежели без нас — трепись во всю ивановскую! Атак у нас из-за твоего языка могут быть неприятности. Забыл, что ли, о чём на инструктаже в Депнарбезе говорили?..
— Чем собачиться, лучше бы выпили да помирились, — предложил ещё один Коля, Мурзин, мастер миниатюрного жанра и спец по морским татуировкам.
— А мне на инструктаже говорили, что пить нельзя, — подначил Лихачёв.
— Э, э, — замахал руками график Дрёмов. — Вы, уважаемый, не путайте. Пить нельзя во время выставки. А пить вообще, наоборот, поощряется.
Принесли the steak [63]. Под горячее налили ещё по одной. Лица художников на глазах мягчели. Чегодаев, не иначе чтобы доказать свою личную полезность в этой поездке — в которой все прочие сильно сомневались, — затеял спор о французских импрессионистах. Никто его не слушал, и только баталист Котов бубнил:
— Если хочешь писать стог сена, сначала изучи его устройство, сам научись косить, скирдовать и так далее. А потом берись за кисть. И я тебе — поверю! Аэти?..
— Нет, импрессионизм — первейшее лекарство от чумы реализма, — вещал отлучённый от выпивки Чегодаев. — Академисты слишком хорошо выучили анатомию. Они обтягивают кожей каркас; на полотне получается не человек, а его труп-п. А гуманизм, которым декорировали его наши передвижники, покойника никак не оживит. Говорил же Клод Моне: «Я пишу мир таким, каким его мог бы увидеть внезапно прозревший слепец»
Его собеседник достиг той уже степени опьянения, когда держать связность разговора невозможно. И всё, что искусствовед получил от него в ответ, было:
— Так выпей, собака, и прозрей!
И Чегодаев, махнув рукой на искусство, выпил.
Марина, министр культуры, его жена, а также меценат и финансист Краснер с дочерью Наташей обедали за одним столом с капитаном. Предусматривалось, что иногда с капитаном будут обедать англичане, а Марине достанется старпом. Художник Скорцев, Стас и ещё несколько высших членов их делегации — в том числе Лёня и Геня, из тех, кого полковник Лихачёв называл «записными женихами», — питались за столом, лишь ненамного отстоящим от стола капитана.